Глава 30. Я дурак
Кацуки
Дверь в мой пентхаус закрылась с глухим, окончательным щелчком, который прозвучал громче любого взрыва. Тишина, что обрушилась на меня, была не просто отсутствием звука. Она была физической, плотной, как вода на глубине. Она давила на уши, на виски, на грудь.
Я прошел через огромную, стерильную гостиную, где каждый предмет мебели стоял на своем идеально выверенном месте, как музейный экспонат. Ни пылинки. Ни признака жизни. Мой собственный шаг отдавался эхом в пустоте.
И впервые за все эти годы — за все эти долгие, одинокие годы — я почувствовал это. По-настоящему. Не просто осознал умом, а ощутил кожей, нутром, каждой фиброй своего существа.
Какого это — возвращаться одному домой.
Тебя не встречает жена. Не Рёна. Не эта сводящая с ума женщина в шелковом халате, который скользит по ее бедрам, с той самой ядовитой, но до чертиков сексуальной ухмылкой, что говорит: «Ну что, геройчик, опять весь в пыли? Иди сюда, я тебя... приведу в порядок». С кухни не доносится вкусный, согревающий душу запах ее фирменного острого рамена или того дурацкого печенья, которое она всегда пекла, когда у нее было нервное напряжение, и которое на самом деле было отвратительным, но я ел его, потому что это пекла она.
Тебе навстречу не несутся два урагана. Две копии нас самих. Не слышно оглушительного визга Рины: «Пап, смотри, что я сегодня сделала!», и глухого ворчания Кацуми: «Не слушай ее, это она опять все взорвала». Нет их бесконечных споров, драк, смеха. Нет этого хаоса. Этой жизни.
Была только тишина. И стерильный порядок. И вид на ночной Токио за панорамным окном, который когда-то казался мне символом победы, а сейчас был просто скоплением холодных, далеких огней.
Я стоял посреди этой пустоты, и ком в горле сжимался так, что не мог дышать. Все, что я видел сегодня — их оживленные лица, их ссоры, их улыбки, ее улыбку, ее слезы — нахлынуло на меня с такой силой, что я едва удержался на ногах. Это было в тысячу раз больнее, чем любое ранение. Потому что это была рана от осознания того, что у меня было, и того, что я потерял. Добровольно.
Мне нужно было говорить. Делиться. Выплеснуть это наружу, иначе это взорвет меня изнутри. Но не с подчиненными. Не с психологом из комитета. Только с ними.
Я достал телефон. Мои пальцы дрожали. Я нашел номер в списке избранных.
— Говори, — ответил грубоватый, но знакомый голос.
— Ты и Каминари мне нужны прямо сейчас. Ко мне домой.
На той стороне повисла короткая пауза. Киришима редко слышал такой тон у меня. Без ярости. Без приказа. С надломом.
— Проблемы? — коротко спросил он.
— Да. Но не те, о которых ты думаешь. И возьмите что-нибудь покрепче.
— Будем через двадцать.
Он бросил трубку. Без лишних вопросов. Такой он и был.
Я не включал свет. Сидел в темноте на огромном диване, уставившись в окно, и ждал. В голове прокручивались кадры сегодняшнего вечера. Как Рина обняла меня. Ее «пока, пап». Как Кацуми смотрел на меня, пытаясь не показать, что ему не все равно. Как Рёна... как она плакала. Как она сказала, что сейчас ей будет больно.
Черт. ЧЕРТ!
Когда в дверь постучали, я вздрогнул, словно от выстрела. Я впустил их. Киришима вошел первым, его массивная фигура заслонила свет из коридора. В руках он держал два больших бумажных пакета, из которых доносился характерный звон стекла. За ним протиснулся Каминари, с его вечно взъерошенными волосами и настороженным, но любопытным взглядом.
— Бро, — Киришима окинул взглядом темную гостиную и мое положение на диване. — Похоже, тут и правда не все в порядке.
— Садитесь, — буркнул я, кивая на диван напротив.
Они устроились. Киришима вытащил из пакета бутылку дорогого виски, которую я узнал — это было то, что мы пили, когда он получил звание героя первого класса. И еще одну, какую-то японскую, крепкую, с иероглифами. Каминари, тем временем, расставил три стопки.
Киришима налил, не спрашивая. Протянул мне одну. Я взял, кивнул, и мы выпили залпом. Огонь прожег горло и разлился теплом по желудку. На секунду стало легче.
— Ну? — Киришима поставил свою стопку на стол и уставился на меня. Его каменное лицо было серьезным. — Как все прошло?
Я закрыл глаза, снова чувствуя, как все это накатывает.
— Они... — я начал и закашлялся, голос подвел. Я налил себе еще, сделал глоток, на этот раз меньший. — Они невероятные.
Каминари, обычно такой болтливый, молчал, внимательно слушая.
— Кацуми... — я покачал головой, пытаясь подобрать слова. — Он... черт, он почти как я. Тот же взгляд. Та же ярость под кожей. Но он... сфокусированнее. В его возрасте я был просто шаром из злости и амбиций. А он... он уже лидер. Он защищает сестру. И он смотрит на меня не как на миф, а как на... на человека. Оценивает. И, кажется, я прошел первичный отбор.
Я выпил еще.
— А Рина... боги. Она — Рёна в ее годы. Тот же яд, та же ухмылка. Но в ней есть... что-то мое. Какая-то дерзость, которая даже не у нее. Когда она смотрела на меня и улыбалась... это был и вызов, и... принятие. Одновременно. Она обняла меня. — Мои пальцы сжали стопку так, что стекло затрещало. — Она обняла меня, и я... я чуть не развалился на куски.
Я рассказал им все. Про ресторан. Про их дурацкие истории про академию. Про их ссоры. Про то, как они работают в паре. Словно одно целое. Я говорил, и слова лились сами, как из прорванной дамбы. Я восхищался ими. Их силой. Их стойкостью. Тем, как они смогли пережить правду и не сломаться, а стать только сильнее.
— Они выросли без меня, — прошептал я, глядя на дно своей стопки. — И они стали такими... потрясающими. Без моего участия. И я... я так чертовски горд за них. И так чертовски... пуст.
Я допил стопку и с силой поставил ее на стол.
— Но больше всего... больше всего я восхищаюсь ей. Рёной.
Я поднял на них глаза. Они сидели, затаив дыхание.
— Она... она вырастила их одна. Построила целую империю с нуля. Стала героем номер один в другой стране. И она... она никогда не винила меня. Никогда. Сегодня она сказала... что это был наш общий выбор. Что она тоже хотела свободы. Что она не страдала. — Я горько усмехнулся. — Врет. Конечно, страдала. Но она приняла это. Как взрослый человек. Она никогда не искала меня. Не требовала ничего. Она просто... жила. И сделала наших детей теми, кто они есть. Она... она богиня. И я... я боготворю ее. Всегда боготворил. Даже когда говорил, что ненавижу.
Я снова налил виски. Рука дрожала.
— И теперь... теперь я знаю, каково это. Быть с ними. Быть частью этого... хаоса. И я знаю, что потерял. Окончательно и бесповоротно.
— А что дальше? — тихо спросил Каминари. — Ты же не... не откажешься от них сейчас?
— Дальше? — я фыркнул. — А что может быть дальше? Она сказала. «Ты в Японии, я в Китае». У нее там ее империя. У меня здесь моя. Дети... у них там своя жизнь. Кацуми с его Линлин, Рина... с Лэнем, хотя этот парень мне не нравится. — Я снова почувствовал укол той же иррациональной злости на мальчишку, но на этот раз он был смешан с чем-то вроде... отцовской гордости? — Они будут приезжать. Я буду приезжать. На расстоянии. Как удобные родственники. А все остальное... все остальное так и останется здесь. — я ткнул себя пальцем в грудь. — Гниющей, ноющей пустотой. Потому что я был идиотом. Потому что я выбрал это. И теперь мне придется с этим жить. И мне... мне чертовски хреново.
Я опустил голову на руки. Впервые за долгие годы я чувствовал себя не Героем Номер Один, а просто сломленным, уставшим мужчиной, который осознал цену своей глупости.
В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием и гулом города за окном.
И тут заговорил Киришима. Его голос, обычно такой грубый и прямой, был необычно мягким, но твердым, как его собственная кожа.
— Слушай, Бакуго. И ты, Денки, заткнись и слушай тоже. — Каминари, открывший было рот, тут же его закрыл. Киришима откинулся на спинку дивана, скрестив руки. — Я знаю тебя с тех пор, как мы были сопливыми пацанами, которые думали, что сила решает все. И я видел, как ты горел. Сначала амбициями. Потом славой. А потом... потом ты просто догорал. Как свечка. И сегодня... сегодня я впервые за последние лет десять увидел в тебе не пепел, а живой огонь. Ты горел, когда говорил о них.
Он сделал паузу, давая мне это осознать.
— Ты всю жизнь шел вперед, ломал любые преграды. А сейчас что? Уперся в собственную глупость, сделанную шестнадцать лет назад, и сдался? Это не тот Бакуго Кацуки, которого я знаю.
— Что я могу сделать? — прошипел я, поднимая на него взгляд. — Украсть их? Увезти силой? Она не захочет. Они не захотят.
— Кто говорит о краже? — Киришима ухмыльнулся, и в его ухмылке была вся его непоколебимая, тупая, гениальная логика. — Ты — Герой Номер Один Японии. У тебя самое мощное геройское агентство в стране. У нее — самое мощное в Шанхае. Вы оба — империи.
Он наклонился вперед, его глаза горели.
— Так веди себя как император, черт возьми! Если ты не можешь быть там, а она не может быть здесь... стань мостом! Открой филиал! Второе агентство! В Шанхае! Благо, совместные учения — идеальный повод. Скажешь, что это стратегическое партнерство, укрепление международных связей, все такое. Главы комитетов только обрадуются.
Я уставился на него, словно он только что предложил мне полететь на Марс.
— Ты... что?
— Он прав, Бакуго! — встрял Каминари, его глаза загорелись от идеи. — Представляешь? «Агентство Бакуго: Азиатское отделение»! Ты будешь работать там полгода, здесь полгода. Или как договоритесь. У тебя же есть заместители, не ты же один все тащишь!
Киришима кивнул, его ухмылка стала еще шире.
— Именно. Ты будешь жить, так сказать, на два фронта. Но ты будешь рядом с ней. С твоей Королевой. — он произнес это слово с особым акцентом. — И знаешь что? Рёна... она сильная. Невероятно сильная. Но даже королеве нужен король. Не на троне рядом. А тот, кто стоит с ней плечом к плечу. Кто закрывает ей спину. Как я когда-то тебе. Ты думаешь, она не хочет этого? После сегодняшнего? Она смотрела на тебя так, будто ты... ну, будто ты ее пропавшая половина, которую она нашла. Она просто, как и ты, закована в свои доспехи и свою гордость.
Он сделал глоток виски и продолжил, его голос набирал силу и убежденность.
— И ты будешь рядом с Кацуми и Риной. Не как гость, не как отец по вызову. А как... как наставник. Как герой, у которого они могут учиться. Ты сможешь тренировать их, видеть каждый день, как они растут. Сможешь быть частью их жизни. Настоящей жизни. Со всеми взрывами, ссорами и всем остальным. Ты сможешь стать для Кацуми тем, кем я стал для тебя — тем, кто прикрывает спину. А для Рины... ну, она, кажется, сама разберется, кем ты для нее станешь. Но она явно хочет, чтобы ты был рядом.
Я слушал, и мой мозг, обычно такой быстрый и расчетливый, отказывался верить. Это было... безумием. Глобальным, сложным, безумным проектом. Переговоры. Бюрократия. Реорганизация всего агентства. Но... но это был не побег. Это было наступление. Это было решение. Действие.
— Она... она может сказать нет, — пробормотал я, но в моем голосе уже не было прежней безнадежности. Был... страх. Страх снова получить отказ.
— А ты спроси! — рявкнул Киришима, ударив кулаком по своему колену. — Сражайся за них! Ты же всегда так делал! Ты никогда ничего не просил — ты всегда брал! Так возьми и это! Покажи ей, что ты не тот мальчишка, который сбежал от ответственности. Что ты стал мужчиной, который готов ради своей семьи свернуть горы. Или, в твоем случае, открыть чертово международное агентство!
Он выдохнул и откинулся на спинку дивана.
— Бро, если ты их любишь... если ты любишь ее... то сидеть тут и хлебать эту самогонку из коктейльной стопки — не выход. Выход — это пойти и изменить мир под себя. Как ты всегда и делал. Только на этот раз... не ради славы. А ради них.
Я сидел, ошеломленный. Его слова, такие простые и такие прямые, как удар тарана, пробили брешь в стене моей собственной жалости к себе и отчаяния. Он был прав. Чертов каменный идиот был насквозь прав.
Я не мог вернуть прошлое. Но я мог изменить будущее. Не ждать, что они впишутся в мою жизнь здесь. А вписаться самому в их жизнь там. На своих условиях. Как равный. Как партнер. Как... семья.
Я медленно поднял голову. Глаза у Киришима горели решимостью. Каминари смотрел на меня с восторгом и надеждой.
— Второе агентство, — произнес я вслух, пробуя эти слова на вкус. Они звучали... правильно. — В Шанхае.
— Да, черт возьми! — Каминари не выдержал и подпрыгнул на месте. — Это будет легендарно! «Взрывной стиль» покорит Китай! А Рёна... о, я представляю, как она будет сначала злиться, а потом... потом, думаю, она будет тайно гордиться тобой. Или не тайно.
— Это... потребует времени, — сказал я, и мой голос снова обрел привычную твердость. План. Действие. Цель. Это было мне знакомо. Это было мое. — Переговоры с комитетами. Поиск помещения. Укомплектование персоналом...
— А мы поможем! — тут же предложил Каминари. — Я могу координировать отсюда, когда тебя не будет! У меня связи!
— А я приеду и помогу с тренировкой местных, если надо, — добавил Киришима. — Скажу, что это обмен опытом. Все будут только за.
Я смотрел на них. На своих друзей. Которые были рядом все эти годы. Которые видели меня в самом разном состоянии. И которые сейчас, не колеблясь, предложили свою помощь, чтобы исправить самую большую ошибку в моей жизни.
Что-то горячее и плотное снова подкатило к горлу, но на этот раз это была не боль. Это была... благодарность.
— Спасибо, — выдохнул я. Это слово далось мне трудно. Но оно было искренним.
Киришима ухмыльнулся и налил всем по новой.
— Не за что, бро. Просто не облажайся в этот раз. А то я тебе эти самые стопки... ну, ты понял.
Мы выпили. На этот раз не от отчаяния, а за новую цель. За безумный, амбициозный, почти невозможный план.
И глядя на огни Токио за окном, я впервые за много лет видел в них не символ одиночества, а точку на карте. Одну из двух. Второй точкой был Шанхай. И там меня ждала не пустота. Там меня ждала семья. И я, Бакуго Кацуки, собирался сделать все, чтобы быть с ней. Не как тень. Не как гость. А как часть их бури. Как Король, достойный своей Королевы