Глава 29. Спокойствие
Кацуми
Дверь в мою комнату в особняке деда закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая внешний мир со всеми его сложностями, отцами, империями и дурацкими ужинами. Воздух внутри пахло деревом, старой бумагой и легким, едва уловимым ароматом ладана, который Линлин принесла с собой пару дней назад.
Я прислонился спиной к прохладной деревянной поверхности, закрыв глаза. В ушах еще стоял гул от голосов, в мышцах дрожала остаточная напряженность всего дня. Адреналин от патрулирования и стычки, странное, давящее волнение перед ужином, потом... все это. Разговоры. Его лицо. Его голос.
Сильные пальцы коснулись моей руки, осторожно разжимая сжатый кулак. Я открыл глаза. Линлин стояла передо мной, ее темные, бездонные глаза смотрели на меня с тем пониманием, которое никогда не переставало меня поражать. Она не спрашивала «что случилось?» или «ты в порядке?». Она просто знала. Всегда.
Она молча взяла меня за руку и потянула к кровати. Большой, широкой, с матрасом, который казался роскошным после спартанских кроватей в академии. Она прилегла, опершись спиной на подушки, и я, без единого слова, последовал за ней. Я опустился рядом, и мое тело, будто лишенное воли, обмякло. Я прильнул к ней, зарывшись лицом в мягкую ткань ее свитера, в то место, где у нее была грудь. Я обнял ее за талию, вцепившись в нее, как тонущий в спасительный якорь.
Она не говорила. Ее руки поднялись и опустились на мою спину, одна — на лопатки, другая — на затылок. Ее пальцы медленно, ритмично водили по моим волосам, слегка поскребывая ногтями кожу у виска. Она знала, что это меня успокаивает.
Я глубоко выдохнул. Выдох, который, казалось, выходил из самых пяток, унося с собой клубок нервов, затянутый в тугой узел где-то в солнечном сплетении. Воздух в легких сменился, и с ним ушла часть того напряжения, что сковывало меня с самого утра.
Мне так хорошо с ней. Это была не просто фраза. Это была физическая реальность. С ней все мои мысли, вся моя ярость, все эти острые, режущие изнутри осколки злости и непонимания — они куда-то отступали. Не исчезали совсем, нет. Они просто теряли свою власть. Переставали жалить с той силой, что сводила с ума. В ее присутствии, в запахе ее кожи — смесь хрустальной прохлады, полевых цветов и чего-то неуловимого, что было просто ею — я мог, наконец, просто быть. Не тем, кем меня хотели видеть. Не сыном, которого бросили. Не героем, который должен быть сильным. А просто Кацуми. Взрывным, колючим, неловким, но... принятым. Без условий.
Мы лежали так несколько минут, может, десять. Я слушал, как бьется ее сердце — ровный, спокойный ритм, противостоящий хаосу в моей груди. Постепенно мое собственное дыхание выровнялось, подстроившись под ее.
— Он... не такой, как я думал, — наконец прошептал я, мой голос приглушенно прозвучал в ткани ее свитера.
Ее пальцы не остановились.
— Расскажи, — так же тихо попросила она.
И я рассказал. Сначала обрывочно, с трудом подбирая слова. О том, как он сидел и слушал. Не перебивая. Не пытаясь учить или наставлять. Как его знаменитая, вечная ярость, о которой я столько читал, куда-то испарилась, сменившись... какой-то усталой сосредоточенностью. Как будто для него в тот момент не существовало ничего важнее наших с Риной дурацких историй.
— Он... смотрел на нас, — проговорил я, отрываясь от нее и переворачиваясь на спину, чтобы смотреть в потолок. — Как будто пытался запомнить каждую черту. Каждую деталь. И в его глазах... не было сожаления. Не так, как я ожидал. Была... боль. Да. Но еще и гордость. Дикая, какая-то животная гордость. Как будто он смотрел на... на хорошо сделанную работу.
Линлин повернулась на бок, подпирая голову рукой, и смотрела на меня. Ее длинные, темные волосы растекались по подушке.
— А ты? Что ты чувствовал, глядя на него?
Я задумался. Перебирая в памяти моменты ужина.
— Сначала — злость. Старую, знакомую. Потом... стало странно. Когда Рина пошла обнимать его, я увидел, как он напрягся. Будто его тронули раскаленным железом. А потом... он расслабился. И в этот момент он перестал быть Бакуго Кацуки, Героем Номер Один. Он стал просто... мужчиной. Которого обняла его дочь. И это было... странно. Сложно.
— А в ресторане? Когда вы разговаривали?
— Он сказал... что Киришима прикрывал ему спину. Вначале. Когда он еще не мог контролировать свои взрывы как следует. — Я фыркнул, но беззлобно. — Представляешь? Великий Бакуго, и ему нужна была прикрыта спина. От этого образа, который я себе выстроил, треснула еще одна плита.
— Он человек, Кацуми, — мягко сказала Линлин. — Как и ты. Как и твоя мама. Сильный, но не идеальный. Со своими слабостями и страхами.
— Знаю, — проворчал я. — Просто... трудно это принять. Всю жизнь думать о нем как о каком-то титане, который сознательно нас отверг, потому что мы были недостаточно хороши... а оказалось, все гораздо запутаннее. И глупее.
— А что насчет твоей мамы? — спросила она, переходя на другую болезненную точку.
Я снова закрыл глаза, вспоминая ту сцену за лобовым стеклом.
— Они... они выглядели как два полюса, которые не могут сойтись, но и не могут оторваться друг от друга. Мама... я никогда не видел ее такой. Обычно она либо ядовитая королева, либо просто... мама. А там... она была уязвимой. Как будто с нее сняли все доспехи. А он... он смотрел на нее так, будто она единственный источник света в кромешной тьме. Это было... неловко смотреть. И в то же время... правильно. Как будто так и должно было быть.
Линлин легла рядом со мной, прижавшись плечом к плечу.
— А что ты хочешь теперь, Кацуми? От него. От этих... отношений.
Вот это был главный вопрос. Тот, что вертелся у меня в голове все это время.
— Не знаю, — честно признался я. — Я не хочу, чтобы он вдруг стал приходить на все родительские собрания в академию и спрашивать, хорошо ли я ем. Это было бы... фальшиво. Но... — я повернул голову к ней, — ... но мне интересно. Узнать его. Не как отца, которого у меня не было, а как... человека. Как героя. Узнать, как он думает. Как сражается. Почему он стал таким, какой он есть. И... — я запнулся, — ... и, может быть, показать ему, какой стал я.
Линлин улыбнулась, и ее глаза засияли тем самым внутренним светом, что всегда заставлял мое сердбит учащаться.
— Это хорошее желание. Реалистичное. И очень похожее на тебя. Не бросаться с головой, а подойти, изучить, оценить.
— Да уж, — я усмехнулся. — В отличие от некоторых, кто сразу бросается на шею с объятиями.
— Рина имеет право на свои чувства, — мягко пожурила она меня. — Она всегда была более эмоциональной. И, возможно, ей было проще, потому что она не возводила его в образ неприступного идола, как ты.
— Возможно, — неохотно согласился я. Потом вздохнул. — Просто... сейчас все так хрупко. Один неверный шаг — и все может рухнуть. С другой стороны... — я снова посмотрел на нее, и в ее спокойных глазах нашел уверенность, — ... с другой стороны, хуже, чем было, уже не будет. Так что... есть куда двигаться.
Она кивнула и нежно поцеловала меня в щеку.
— Я горжусь тобой.
— За что? — я нахмурился.
— За то, что ты не взорвался. За то, что говорил с ним. За то, что позволил себе быть уязвимым. Хотя бы здесь, со мной.
Ее слова снова вызвали во мне то странное, теплое чувство, что она одна могла пробудить. Чувство, что я не один. Что все это безумие — отец, мать, прошлое, будущее — я могу пережить, потому что она рядом.
Мы еще немного полежали в тишине, и постепенно тяжесть дня окончательно отступила, сменившись привычной, комфортной усталостью. Пришло время спускаться вниз, к остальным. К реальности, которая, как оказалось, стала немного другой после сегодняшнего вечера.
Я поднялся с кровати и протянул руку Линлин. Она приняла ее, и мы вышли из комнаты. На лестнице я почувствовал, как ее пальцы слегка сжали мои. Поддержка. Понимание. Я ответил тем же.
Спускаясь в гостиную, мы услышали голоса. И первое, что я увидел, это Рину. Она вышла с виранды, но не обычным шагом, а в припрыжку. Перепрыгнула через спинку дивана и плюхнулась на сам диван, как кошка. На ее лице играла самая довольная, самая дерзкая ухмылка, которую я только видел.
А рядом... рядом был Лэнь. Он стоял уже внутри дома и его лицо... боги, его лицо было красным, как спелый помидор. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон в обнимку с пудовой гирей, а потом его еще и ударило током.
В гостиной, кроме них, были мама, дед и Вэй. Они сидели за низким столом, на котором стоял чайный сервиз, и все трое, как по команде, обернулись на наш вход, а потом их взгляды прилипли к Лэню.
Мы с Линлин замерли на последней ступеньке, наблюдая за этой сценой.
Повисла пауза. Дед приподнял седую бровь. Мама смотрела на Лэня с легким, ядовитым любопытством. А Вэй, его отец, с обычным для него невозмутимым лицом, на котором, однако, читалась легкая тень беспокойства, спросил:
— Сын, почему ты красный? Тебе плохо?
Лэнь, казалось, искал глазами место, куда бы провалиться. Он глотнул воздух, его взгляд метнулся к Рине, которая смотрела на него с смесью нежности и «я-же-говорила-не-надо-так», и затем, словно сорвавшись с обрыва, выпалил:
— Я и Рина начали встречаться. Мы поцеловались.
Тишина в гостиной стала абсолютной. Можно было услышать, как за окном пролетает мотылек.
Линлин ахнула, прикрыв рот рукой, ее глаза округлились от изумления и восторга.
Рина, сидевшая на диване, издала звук, средний между визгом и стоном, схватила первую попавшуюся подушку и швырнула ею в Лэня с криком:
— Лэнь! У них сейчас инфаркт случится, не так же сразу выдавать все!
Подушка мягко угодила ему в грудь, и он, казалось, даже не заметил этого, все еще стоя в ступоре и пылая румянцем.
И тут мама медленно, очень медленно повернула голову к Вэю. На ее губах расползлась та самая, хищная, довольная ухмылка, которую я знал так хорошо.
— У-у-у~ Вэй, — протянула она, и ее голос был сладким, как мед, и ядовитым, как стрихнин. — Да мы с тобой породнились второй раз. Поздравляю. Теперь ты официально мой...сват. Звучит, черт возьми, странно.
Вэй, обычно абсолютно невозмутимый, слегка побледнел. Он посмотрел на своего сына, который, казалось, готов был испариться от стыда, потом на Рину, которая, отбросив смущение, сияла, как новогодняя елка, потом на мою мать. Он тяжело вздохнул, провел рукой по лицу и произнес с убитой интонацией:
— Поздравляю... сын. Ты... выбрал непростой путь.
Это было настолько точно и настолько по-вэевски, что я не удержался и фыркнул. Линлин тихо засмеялась рядом со мной.
Рина подпрыгнула на диване.
— Так это значит, вы не против?!
— Если бы я был против, я бы уже давно приковал его цепью к радиатору в нашем старом доме в Шанхае, — сухо заметил Вэй. — Но, Рина, имей в виду... — он посмотрел на нее своим пронзительным взглядом, — ... если ты причинишь ему боль, я... э-э-э... очень огорчусь.
Угроза, произнесенная таким дипломатичным тоном, прозвучала куда страшнее, чем если бы он зарычал.
— О, не волнуйся, дядя Вэй! — Рина лучезарно улыбнулась. — Я буду обращаться с ним как с хрустальной вазой! Самой прочной хрустальной вазой!
Лэнь, наконец, пришел в себя достаточно, чтобы пробормотать:
— Пап, все в порядке. Я... я все обдумал.
— Обдумал? — Вэй поднял бровь. — Целых тринадцать лет ты «обдумывал», а решился только сейчас. Да, сын, я вижу, как ты «обдумывал».
Лэнь снова покраснел, а Рина залилась смехом.
Дед, наблюдавший за всей этой сценой, наконец, рассмеялся. Его смех был густым и теплым, как хороший коньяк.
— Ну что ж! — он хлопнул себя по коленям. — Похоже, сегодня день не только для воссоединения отцов и детей, но и для... молодых влюбленных. Это повод для праздника! Ли Мэй! — он крикнул в сторону кухни. — Принеси-ка нам лучшее сакэ! И что-нибудь сладкое для детей!
Мама все еще смотрела на Вэя с хитрой ухмылкой.
— Представляешь, Вэй, наши внуки будут такими же взрывными, как Рина, и такими же спокойными, как Лэнь. Или наоборот. Это будет... интересно.
Вэй просто покачал головой, но в уголках его губ я заметил крошечную, почти невидимую улыбку.
Я стоял, наблюдая за этой сумасшедшей, взрывной, непредсказуемой семьей. За сестрой, которая сияла от счастья. За ее парнем, который был красным от смущения, но смотрел на нее с обожанием. За матерью, которая отравляла жизнь своему старому другу. За дедом, который принимал все это с радушием. За Линлин, которая стояла рядом со мной, ее рука все еще была в моей.
И я понял, что несмотря на всю сложность, на всю боль, на все нерешенные проблемы с отцом... в этот момент все было на своих местах. Это был хаос. Но это был наш хаос. И, возможно, это было не идеально. Но это было настоящее. И в этом была своя, особенная, взрывная красота.
Я взглянул на Линлин. Она смотрела на меня, и в ее глазах я прочел то же самое. Понимание. Принятие. И тихую, непреходящую радость от того, что мы вместе, посреди всего этого безумия.
«Да, — подумал я. — С этим можно жить». И впервые за долгое время мысль о будущем не вызывала у меня ни страха, ни злости. А лишь спокойную, уверенную готовность встретить его лицом к лицу. Со всеми его взрывами, ссорами, примирениями и, возможно, даже с отцом, который, как выяснилось, был всего лишь человеком. Как и я.