Глава 21. Разговор женщины с женщиной
Рёна
Холодный ночной воздух Шанхая встретил нас у выхода из ангара. Я стояла возле черного внедорожника, привыкшая к этой роскоши, но сегодня она казалась особенно громоздкой и ненужной. Кацуми уже сидел на заднем сидении, его силуэт угадывался за тонированным стеклом — сгорбленный, погруженный в себя. Я видела, как он сжимал и разжимал кулаки, даже сквозь стекло чувствовалось исходящее от него напряжение. Он переживал сегодняшнее унижение куда острее, чем хотел показать.
Дверь ангара открылась, и вышел Кайто. Он был все в том же невзрачном виде, но его походка, легкая и бесшумная, выдавала в нем хищника. Он что-то жевал, беззаботно осматривая ночной город. А за ним, медленной, усталой походкой, вышла Рина.
Вид дочери заставил мое сердце сжаться. Она не просто устала — она выглядела опустошенной. Ее обычно взрывная, живая осанка сменилась на сгорбленную, плечи были подняты к ушам, словно от холода, которого не было. Она прошла мимо меня, не поднимая глаз, и молча залезла в машину, притворив дверь с тихим, но окончательным щелчком.
Я перевела взгляд на Кайто. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул, его губы растянулись в своей вечной, знающей ухмылке. Я сделала ему знак следовать за мной, и мы отошли на пару шагов от машины, в тень огромного здания.
— Спасибо, что поговорил с ней, — сказала я тихо, чтобы не слышали дети. Мои слова повисли в холодном воздухе, превращаясь в легкий пар. — Я бы не смогла ей донести того, что донес ты. Мои слова для нее — просто нравоучения сумасшедшей матери. А ты... ты показал ей ее отражение в кривом зеркале. И, кажется, она его узнала.
Кайто пожал плечами, засунув руки в карманы своих дешевых штанов.
— Мне не сложно. Особенно после жизни со старшими сестрами. — Он хмыкнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то отдаленно похожее на понимание. — Видел таких драм раньше. Все они упираются в одно — в попытку натянуть на себя чужую кожу. Твоя девочка пытается натянуть твою. И она ей жмет. Причем в самых неподходящих местах.
— Она сильная, — возразила я, хотя сама в этот момент в это не совсем верила. Я видела ту хрупкость, что сквозила в каждом ее движении.
— Сильная? Да. Но сила бывает разная. Есть сила урагана, а есть сила скалы. Твоя дочь — ураган, который пытается прикинуться тихим ручейком. Получается криво. Ей нужно либо стать настоящим смерчем, либо смириться с ролью ручья и медленно размывать свои берега. Второе, думаю, для нее смерти подобно.
Я кивнула, глядя на огни города. Он был прав. Как всегда, мерзко, безжалостно прав.
— Думаешь, она поняла?
— Поняла? Наверное. Приняла? Посмотрим. — Он повернулся к машине. — Ладно, королева, довезите до отеля. А там уж ваше семейное счастье разбирайтесь со своими демонами без моего участия.
Мы поехали в тишине. В салоне пахло дорогой кожей и озоном, что принесла с собой Рина. Кацуми упорно смотрел в окно, его затылок выражал немую бурю. Рина сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и ее дыхание запотевало на нем маленьким облачком. Я ловила ее взгляд в зеркале заднего вида, но она его избегала.
Кайто мы высадили у его невзрачного отеля в старом районе. Он вышел, бросил на прощание небрежное «До завтра» и растворился в подъезде. Я снова тронулась, и на этот раз тишина в машине стала еще гуще, еще тяжелее.
Лифт в нашем пентхаусе поднялся на наш этаж с привычным бесшумным шипением. В прихожей горел ночной свет. Ли Мэй, видимо, уже спала — в доме стояла та особая, глубокая тишина, которая бывает только ночью.
— Спокойной ночи, мам, — буркнул Кацуми, не глядя на меня, и направился к своему крылу.
— Спокойной ночи, сынок, — ответила я, но он уже скрылся за поворотом коридора.
Рина постояла секунду, переминаясь с ноги на ногу.
— Спокойной ночи, — прошептала она и потянулась было за братом.
— Рина, — мягко остановила я ее. — Ты поела?
Она покачала головой, все так же не глядя на меня.
— Не хочу.
— Хорошо. Иди, ложись.
Она кивнула и медленно побрела за братом. Я слышала, как захлопнулась дверь ее спальни.
Я сбросила туфли и прошла на кухню. Пространство, обычно такое живое, сейчас казалось стерильным и пустынным. Я подошла к бару, налила себе виски — на этот раз тройную порцию. Золотистая жидкость плескалась в тяжелом бокале, обещая забвение, которое, как я знала, не придет.
Мой ноутбук лежал на столе, немой укор. Вэй все-таки не оставил мне шанса. Пару электронных писем, помеченных как «СРОЧНО», требовали моего внимания. Я вздохнула, отпила большой глоток, чувствуя, как обжигающий напиток разливается теплом по желудку, и открыла крышку.
Я проработала maybe час. Подписывала отчеты, отвечала на запросы, утверждала бюджеты. Делала все это на автомате, пока виски медленно делал свое дело, притупляя острые углы реальности. Мысли путались, возвращаясь к сегодняшнему дню — к униженным лицам детей, к спокойной ухмылке Кайто, к той боли, что сквозила в каждом движении Рины.
И тут лифт мягко гукнул.
Я подняла глаза. Двери раздвинулись, и на пороге появилась Рина.
Она была уже в пижаме — коротких шелковых шортах и майке. Ее волосы, обычно взрывные и непослушные, сейчас висели безжизненными прядями. Без макияжа она казалась моложе, уязвимее. Она медленно подошла к столу и, не говоря ни слова, плюхнулась на стул, а потом опустила голову на сложенные на столе руки. Поза была такой детской, такой полной отчаяния, что у меня внутри все перевернулось.
Я медленно закрыла ноутбук. Звук щелчка замка прозвучал необычно громко в ночной тишине.
— Думаю, нам надо поговорить как женщина с женщиной, — сказала я тихо.
Она не подняла голову, только ее плечи слегка вздрогнули.
— О чем? — ее голос был глухим, приглушенным руками и столом. — Ты же все знаешь. Ты всегда все знаешь.
— Знаю, что мой ребенок страдает. А почему — могу только догадываться. Или мне снова прочитать отчет Вэя о твоих школьных драмах?
Она резко подняла голову. Ее глаза были сухими, но в них горел знакомый огонь — смесь ярости и боли.
— Он опять ябедничал? Этот старый...
— Он заботится о тебе, — мягко прервала я ее. — Как и я. И мне надоело смотреть, как ты сама себя съедаешь из-за мальчишки, который, кажется, боится тебя больше, чем ты его.
— Он меня не боится! — выкрикнула она, и ее голос сорвался. — Он... он просто не понимает!
— А что ему понимать, Рина? — я отпила еще глоток виски, глядя на нее поверх края бокала. — Объясни мне. Потому что я, если честно, тоже не всегда понимаю.
Она сжала губы, ее пальцы вцепились в ее собственные предплечья.
— Он... он хочет, чтобы я была другой. Спокойной. Нормальной. Как Линлин. А я не могу! Я пыталась, мам, клянусь, пыталась! Я сжимала себя в комок, улыбалась этими дурацкими, не своими улыбками, старалась не кричать, не взрываться... но это не я! Это какая-то кукла! И в конце концов я все равно взрываюсь, и он смотрит на меня с таким... разочарованием. Как будто я снова его подвела.
— А ты зачем пытаешься быть другой? — спросила я, отставляя бокал. — Чтобы он тебя полюбил?
— Да! Нет! — она запуталась, снова опустила голову. — Я не знаю. Я просто хочу, чтобы он перестал смотреть на меня как на ошибку.
— И ты думаешь, что если станешь тихой и спокойной, он перестанет?
— А что мне еще делать? — ее голос снова стал шепотом, полным слез. — Ты же видишь! Он отдаляется. После всего, что случилось... после папы... я думала, мы станем ближе. А он... он еще дальше отошел.
Я вздохнула, встала и подошла к кофемашине. Приготовила два капучино — один с большим количеством сахара, для нее. Поставила кружку перед ней.
— Пей. И слушай.
Она нехотя выпрямилась, обхватила теплую кружку руками, но не пила.
— Рина, ты смотришь на эту ситуацию с конца. Ты пытаешься изменить следствие, не тронув причину. А причина не в Лэне. Причина в тебе.
— Опять? — она фыркнула с горькой усмешкой. — Кайто уже прошелся по этому поводу. Что я «прошу», а не «требую». Что я не королева, а придворная шутка.
— Кайто — циничный ублюдок, но он чертовски проницателен, — парировала я. — Он увидел суть. Ты не принимаешь себя. И поэтому ищешь в Лэне, да и в других мальчиках, подтверждения того, что ты — не ошибка. Что с тобой все в порядке. Но это подтверждение должно идти изнутри. Его не может дать тебе никто со стороны. Ни Лэнь, ни десять Лэней, ни сотня поклонников.
— Легко говорить! — она вспыхнула. — Ты! Ты всегда была уверена в себе! Всегда! Все мужчины падали к твоим ногам, а ты... ты ими играла! Как ты это делала? Научи меня! Я ведь пытаюсь быть как ты! Флиртовать, быть опасной, соблазнительной... но у меня не получается! У меня получается только жалко и криво!
Я смотрела на ее разгоряченное, полное искреннего страдания лицо и понимала, что сейчас решается все. Сейчас я должна найти нужные слова. Не как мать, читающая нотацию. А как женщина, прошедшая через подобный огонь.
— Рина, — я произнесла ее имя тихо, но так, чтобы оно прозвучало как приказ. Она замолчала, уставившись на меня. — Ты совершаешь одну роковую ошибку. Ты пытаешься копировать мои жесты, мои ухмылки, мои приемы. Но ты не понимаешь, что стояло за ними. А стояла за ними не уверенность в своей привлекательности. А абсолютная, тотальная уверенность в том, что я — это я. И мне плевать, что обо мне думают.
Я облокотилась о столешницу, глядя прямо на нее.
— Когда я флиртовала с кем хотела, я не делала этого для того, чтобы кто-то меня захотел. Я делала это, потому что мне это нравилось. Мне нравилось чувствовать свою силу, свою власть. Но эта власть была над ситуацией, а не над мужчиной. Я не цеплялась за них. Я не ждала от них одобрения. Если кто-то из них отворачивался — ну и черт с ним. Их потеря. Потому что я знала — я Рёна Нишимура. Я сильная, опасная и чертовски привлекательная. И мое настроение не должно было зависеть от взгляда какого-то мальчишки.
Она слушала, не отрываясь, и в ее глазах я видела борьбу — желание понять и неспособность применить это к себе.
— А я... я не знаю, кто я, — прошептала она, и это признание, казалось, стоило ей невероятных усилий. — Когда я с Лэнем, я постоянно сомневаюсь. А так правильно? А так он подумает? А так он останется? Я как на минном поле. И от этого я зверею еще сильнее. Потому что ненавижу эту неуверенность в себе!
— Правильного пути нет, Рина, — сказала я. — Есть твой путь. Лэнь либо примет тебя на этом пути, либо нет. Но ты не можешь идти по его пути. Потому что это будет не ты. И рано или поздно ты сорвешься. Как сегодня. Как всегда.
— Но что мне делать прямо сейчас? — в ее голосе снова зазвучала детская растерянность. — Он... он вообще не подошел ко мне сегодня. После тренировки. Ни слова.
— А ты чего ожидала? Что он подбежит, обнимет и скажет, что все понял и принимает тебя с твоими взрывами? — я не смогла сдержать легкой усмешки. — Жизнь — не романтическая комедия. Люди, особенно в его возрасте, редко мыслять так зрело.
— Так что, мне просто ждать? — в ее голосе прозвучало отчаяние.
— Нет. Тебе нужно действовать. Но не так, как раньше.
Я сделала паузу, давая ей переварить.
— Перестань играть в его игры. Перестань пытаться его завоевать или заставить ревновать. Это — позиция слабости. Ты становишься зависимой от его реакции. Завтра ты встречаешь его в школе. И ты ведешь себя не как Рина, пытающаяся понравиться Лэню. А как Рина Нишимура. Ты смотришь на него не умоляющим взглядом, а спокойным, уверенным. Ты не кидаешься на него, но и не убегаешь. Ты просто... есть. И если он захочет поговорить — он подойдет. А если нет... — я пожала плечами.
— Тогда что? — она смотрела на меня с таким страхом, что мне захотелось ее обнять. Но сейчас объятия были бы лишними. Сейчас нужна была жесткая правда.
— Тогда его потеря. Ты думаешь, мир вертится вокруг этого одного мальчика? Ты — дочь героя номер один. Ты красива, сильна, умна. Пусть и по-своему, сумасшедше. Ты думаешь, он последний парень на земле, который обратит на тебя внимание?
— Но я хочу именно его! — выдохнула она, и в этом признании была вся ее юная, неистовая душа.
— Понимаю, — я кивнула. — Но хочешь ли ты его настоящего? Или ты хочешь ту идеальную картинку, что нарисовала у себя в голове? Потому что настоящий Лэнь, судя по всему, боится тебя. Настоящий Лэнь не готов принять твою бурю. И если он не готов... стоит ли он таких мучений? Стоит ли он того, чтобы ты перекраивала себя ради него?
Она молчала, уставившись в свою кружку. Молоко в капучино уже остыло, и пенка осела.
— Мам... а как ты... с папой? — она подняла на меня глаза, и в них я увидела не просто любопытство, а настоящую, голодную потребность понять. — Ты же его любила. Сильно. Но вы... вы не были вместе. Как ты с этим справилась? Как ты не сломалась?
Вопрос был ожидаемым, и все же он застал меня врасплох. Я откинулась на спинку стула, взяла свой бокал с виски и сделала небольшой глоток, чтобы выиграть время.
— С твоим отцом... все было иначе, Рина. Совсем иначе. Мы не играли в те игры, в которые играешь ты с Лэнем. Наши отношения изначально были... взрывом. Мы не искали друг в друге спокойствия или понимания. Мы искали вызов. Мы были двумя ураганами, которые столкнулись в океане. Нас притягивала не возможность построить тихую гавань, а мощь друг друга. Та самая мощь, что могла уничтожить.
Я замолчала, глядя в золотистую глубину бокала, словно в нем можно было разглядеть призраков прошлого.
— Мы не ревновали так, как ревнуешь ты. Вернее, ревновали, но по-другому. Это была не ревность неуверенности, а ревность собственника. «Это мое. Мое для того, чтобы сойти с ума, мое для того, чтобы драться, мое для того, чтобы заниматься самым отчаянным сексом на краю пропасти». И мы оба это знали. Мы позволяли друг другу флиртовать с другими, потому что это было частью игры. Потому что мы были настолько уверены в своей связи, что это не угрожало ей. Это было просто фоном, на котором наша страсть горела еще ярче.
Я посмотрела на нее. Она слушала, затаив дыхание, ее глаза были широко раскрыты.
— А когда он сказал, что выбирает карьеру... я не сломалась. Потому что я никогда не строила на нем свои воздушные замки. Я никогда не видела его своим мужем, отцом своих детей. Он был... пламенем. А пламя нельзя приручить. Его можно только чувствовать, обжигаться о него и отпускать. Я его отпустила. Не потому что не любила. А потому что любила ту свободу, что была между нами. И его решение было частью этой свободы. Его выбор. Так же, как и мой — уехать и родить вас — был моим выбором.
Я выдохнула. Признаваться в этом вслух было странно. Как будто я заново переживала те дни.
— Я не сломалась, потому что моя жизнь не вращалась вокруг него. Она вращалась вокруг меня. Вокруг моей силы, моих амбиций, моего безумия. Он был важной, яркой, жгучей частью этого безумия. Но не его центром. Центром была я. И пока ты не поймешь, что центр твоей вселенной — это ты сама, а не Лэнь, ты будешь продолжать страдать.
Она сидела, обхватив свою кружку, и по ее лицу было видно, как в ней борются разные чувства. Понимание. Непонимание. Боль. Надежда.
— Так что... мне нужно просто перестать его любить? — спросила она наконец, и в ее голосе снова прозвучала та детская наивность, что пробивалась сквозь все ее напускное зверство.
— Нет, — я покачала головой и даже улыбнулась. — Люби. Страдай, если нужно. Это нормально. Ты живой человек. Но не позволяй этой любви определять, кто ты есть. Люби его не как раба, а как королева. Не «я люблю тебя, поэтому стану той, кем ты захочешь», а «я люблю тебя, и если ты захочешь быть рядом — ты придешь и примешь меня такой». Почувствуй разницу?
Она медленно кивнула, все еще не до конца понимая.
— Это... сложно.
— Самые важные вещи — всегда сложны. Легко — это ломаться и позволять другим решать, кем тебе быть. Трудно — это оставаться собой, даже когда этот «себя» кажется монстром в чужих глазах.
Я допила свой виски и поставила бокал на стол.
— И еще один совет. Перестань сравнивать себя со мной. Ты — не я. У тебя другой путь. Твоя сила — в другом. Найди ее. Не мою. Свою. И когда найдешь... тогда, возможно, ты и к Лэню станешь относиться по-другому. Или он к тебе. Или... ты просто плюнешь на него и найдешь кого-то, кто будет смотреть на твое пламя не со страхом, а с восхищением.
Мы сидели в тишине еще несколько минут. Рина не двигалась, погруженная в свои мысли. Я видела, как на ее лице сменяются выражения — от боли к задумчивости, от задумчивости к тени решимости.
Наконец, она подняла голову. И в ее глазах было что-то новое. Не уверенность еще, нет. Но уже и не та безысходная потерянность.
— Спасибо, мам, — прошептала она.
— Всегда, дочка, — я ответила так же тихо.
Она встала, поставила нетронутую кружку в раковину и, не говоря больше ни слова, побрела к себе в комнату. На этот раз ее походка была чуть более твердой.
Я осталась сидеть за столом, глядя на ее спину. Я сказала ей все, что могла. Дальше — ее выбор. Ее путь. Ее боль и ее победы.
Я снова открыла ноутбук. Экран засветился, освещая мое усталое лицо. Вэй и его срочные письма могли подождать. Сейчас я просто сидела в тишине пустующей кухни, слушала, как за стеной затихают звуки из комнаты дочери, и думала о том, как же сложно быть одновременно и терновой королевой, и просто матерью. И о том, что, возможно, я только что помогла зажечь новую звезду. Или новую бурю. Время покажет.