Глава 19. Мы вместе
Кацуми
Школа в тот день ощущалась как чужая территория. Воздух был густым и неудобным для дыхания, а привычный гул голосов резал слух. Я прошел по коридору к своему шкафчику, чувствуя на себе взгляды. Одни смотрели с обычным восхищением или страхом, другие — с любопытством, ведь слухи о вчерашнем взрыве на тренировочном поле уже разнеслись по всей академии.
Я игнорировал их всех. Мои мысли были заняты одним человеком, вернее, его отсутствием. Лэнь. Обычно в это время он уже подходил ко мне, что-то бормоча о вчерашней игре или о сложном домашнем задании. Сегодня его не было.
Я захлопнул шкафчик с таким звоном, что несколько первокурсников вздрогнули. Я видел его в дальнем конце коридора. Он разговаривал с кем-то из своей группы, но его взгляд скользнул по мне, быстрый, неуверенный, и тут же отвелся. Он чувствовал себя виноватым. И это бесило меня еще сильнее. Потому что я и сам не знал, что чувствую. Злость? Да. Но не на него. Скорее, на всю ситуацию. На ту боль, что я видел в глазах Рины. На его нерешительность, которая эту боль усугубляла.
Я направился к классу, и по пути мне встретилась Линлин. Она выходила из кабинета химии, с огромным фолиантом под мышкой и задумчивым выражением лица.
— Привет, Кацуми, — улыбнулась она, и ее улыбка, как всегда, была немного рассеянной, но искренней.
— Привет, Лин, — я кивнул, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.
Я всегда старался вести себя с ней сдержанно. Не потому что она мне не нравилась. Как раз наоборот. Линлин была... другой. Не такой огненной и взрывной, как Рина. В ней была какая-то тихая, глубокая сила. Она расцветала с каждым днем, все больше уходя в свои книги, кристаллы и странные теории, и честно... мне хотелось быть с ней ближе. Разгадать ее. Понять, что творится за этим спокойным, умным взглядом. Но сейчас было не до того. Сейчас мой мир был сосредоточен на моей сестре и на моем лучшем друге, который, похоже, переставал им быть.
Первый урок прошел в тумане. Я смотрел в окно, но видел не серое небо Шанхая, а вчерашний вечер — взрывы на крыше, решительное лицо Рины и ее слова: «Нахуй их всех». Она нашла в себе силы подняться. А я? Я все еще таил в себе тлеющий уголек ярости.
На перемене я присоединился к группе парней с нашего курса. Они что-то громко обсуждали последний матч по геройскому реслингу. Я вставил пару односложных реплик, сделал вид, что слушаю, но сам следил за Лэнем. Он стоял поодаль, с своей парой друзей, и украдкой поглядывал на меня.
И тут он принял решение. Отделившись от своей группы, он направился ко мне. Разговор вокруг нас постепенно затих. Все знали о нашей дружбе, и все почувствовали напряжение, витавшее между нами последние дни.
— Кацуми, — он остановился передо мной, его руки были засунуты в карманы, поза выдавала нервозность. — Пойдем поговорим?
Я молча кивнул и, не глядя на остальных, пошел за ним. Мы вышли во двор школы, подальше от любопытных глаз и ушей. Воздух здесь был прохладным и влажным, пахло мокрой землей после утреннего полива.
Мы остановились под большим старым деревом. Я уперся носком ботинка в лежащий на земле камень, начал его медленно раскапывать, стараясь не смотреть на Лэня. Мои руки были глубоко в карманах куртки, сжаты в кулаки.
Несколько секунд длилось неловкое молчание, нарушаемое лишь отдаленными криками с спортивных площадок.
— Кац... — наконец начал он, и его голос прозвучал тихо, с надрывом. — Мне жаль.
Я замер. Камень под моим носком перестал двигаться. Я медленно поднял на него взгляд. Его лицо было напряженным, в глазах читалась искренняя боль и растерянность.
— Что тебе жаль? — мой голос прозвучал низко и ровно, без эмоций. Мне нужно было услышать конкретику. Жаль, что поругался со мной? Жаль, что обидел Рину? Жаль, что вообще во все это ввязался?
Лэнь вздохнул, провел рукой по своим темным волосам.
— Всего. Что довел Рину до такого состояния. Что мы с тобой... вот так. — он сделал жест, указывая на расстояние между нами. — Я не хотел этого. Честно.
— А что ты хотел, Лэнь? — я не отводил взгляда. — Что ты вообще хочешь? От нее? От меня?
— Я не знаю! — его голос сорвался, в нем впервые зазвучала отчаяние. — Черт, Кацуми, я не знаю! Она... она сносит мне крышу! В хорошем и в плохом смысле! Одна минута — она со мной, следующая — она флиртует с кем-то другим, просто чтобы посмотреть на мою реакцию! Она требует, чтобы я был только ее, но сама ведет себя так, будто я для нее всего лишь опция! Я пытаюсь быть рядом, пытаюсь понять, но она как ураган, который постоянно меняет направление! Я устал! Устал от этой игры, в которой не знаю правил!
Он выдохнул, его плечи опустились.
— И я знаю, что причиняю ей боль. Вижу это. И мне противно от самого себя. Но я не знаю, как остановить этот... этот циклон, не получив по лицу.
Я слушал его, и моя ярость понемногу начала уступать место чему-то другому. Пониманию? Нет. Скорее, признанию. Он не врал. Он действительно был в тупике. Он описывал Рину с такой точностью, что это было почти больно слышать. Потому что это была правда. Вся ее, без прикрас.
— Она не играет, Лэнь, — наконец сказал я, мой голос потерял стальную твердость, в нем появилась усталость. — Для нее это не игра. Это... ее способ дышать. Она проверяет тебя. Постоянно. Потому что она до смерти боится, что ты уйдешь. Как все остальные.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Ты думаешь, она не видит, как ты смотришь на нее иногда? Как на дикое, опасное животное, которое вот-вот сорвется с цепи? Ты думаешь, она не чувствует твоего страха? Твоей неуверенности? И каждый раз, когда ты отступаешь, когда ты смотришь на нее с этим... сожалением, ты подтверждаешь ее худшие опасения. Что она — ошибка. Что с ней что-то не так.
Лэнь слушал, не перебивая, и его лицо становилось все бледнее.
— И ее флирт с другими... это не потому, что ты ей не нужен. Это крик о помощи. «Посмотри на меня! Пожалуйста, посмотри и докажи, что я тебе не безразлична! Докажи, что ты будешь бороться за меня!» А ты... ты вместо этого читаешь ей лекции о морали. Ты пытаешься ее «исправить». А ее нельзя исправить. Ее можно только принять. Или... отойти в сторону.
Я вытащил руки из карманов и скрестил их на груди. Камень у моих ног был почти полностью выкопан.
— Бро, — сказал я, и в мой голос вернулась твердость, но теперь она была другой. Не обвиняющей, а констатирующей. — Ты мой лучший друг. Ты мой некровный брат. И я не хочу с тобой ссориться. Уверен, ты бы сделал то же самое, будь такая же хрень между мной и Линлин.
Признание вырвалось само собой, и я тут же пожалел о нем, увидев, как глаза Лэня немного расширились. Черт. Но сейчас было не время для моих собственных запутанных чувств.
— Но дело в том, — я продолжил, снова глядя на него, — что тебе правда нужно говорить об этом не со мной. А с ней.
Я сделал паузу, позволяя словам дойти.
— Она сделала для себя выбор. Вчера. После всей этой истории с... нашим отцом. Она решила, что либо ты стараешься ее хотя бы понять, принять ее правила игры, либо... ты гуляешь. Она не будет больше меняться. Не будет подстраиваться. Она устала.
Я видел, как мои слова бьют в самую цель. Он стоял, опустив голову, и его лицо было искажено внутренней борьбой.
— Я не перестану с тобой общаться, если выберешь второй вариант, — сказал я честно. — Ты мой друг. Это никуда не денется. Но... я не буду поддерживать твое решение. Потому что я буду на ее стороне. Всегда. Она моя сестра. И я видел, во что твоя нерешительность ее превращает. А я... я не хочу видеть ее снова сломленной.
Воцарилась тишина. Где-то вдали прозвенел звонок, возвещающий об окончании перемены, но мы оба его проигнорировали.
Лэнь медленно поднял голову. Его глаза были влажными.
— Я ее люблю, — прошептал он так тихо, что я почти не расслышал. — По-своему. Но я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь сломать ее. Или сломаться сам.
— Любовь — это не про то, чтобы не бояться, — сказал я, впервые за весь разговор чувствуя, что говорю что-то по-настоящему важное. — Это про то, чтобы идти вперед, даже когда боишься. Рина... она не хрустальная кукла. Ее не так просто сломать. А вот твои полумеры... они съедают ее изнутри.
Я развернулся, чтобы уйти, давая ему переварить все услышанное.
— Подумай, Лэнь. Но думай быстро. Потому что она не будет ждать вечно. И я... я не буду стоять в стороне и смотреть, как она снова плачет из-за тебя.
Я пошел назад, к школе, оставив его одного под деревом с его мыслями и страхами. В груди у меня было тяжело. Я только что поставил на кон свою самую давнюю дружбу. Ради сестры. И я не был уверен, что поступил правильно. Но я был уверен в одном: я не мог поступить иначе.
Войдя в здание, я увидел Линлин. Она стояла у своего шкафчика и смотрела на меня с тем пронзительным, понимающим взглядом, который был только у нее. Она что-то знала. Или просто чувствовала. Она молча кивнула мне, и в этом кивке было больше поддержки, чем в любых словах.
Я кивнул в ответ и пошел на урок, чувствуя, как трещина, прошедшая между мной и Лэнем, начинает зарастать чем-то новым. Не прежней беззаботной дружбой, а чем-то более взрослым, более сложным. И, возможно, более прочным. Если он, конечно, сделает правильный выбор.
А если нет... что ж. У меня все еще оставалась она. Моя сестра. Мой «Двойной Взрыв». И этого, как выяснилось, было достаточно, чтобы выдержать любую бурю.
Дверь в класс захлопнулась за мной с таким грохотом, что несколько человек вздрогнули. Воздух внутри был густым от смеха и болтовни — обычный предуроковый хаос. Учителя еще не было, и одноклассники пользовались моментом.
Мой взгляд сразу же нашел Рину. Она стояла в центре небольшой группы, блистая своей самой ослепительной, ядовитой улыбкой. Ее смех звенел выше всех, притягивая взгляды. И вот один из парней, самоуверенный болван из футбольной команды, сделал шаг вперед. Он что-то сказал ей, наклонившись, и его рука потянулась к ее лицу. Он заправил ей за ухо выбившуюся прядь волос.
Это был простой, почти интимный жест. Но в исполнении этого идиота он выглядел фальшиво и нагло. У меня внутри все сжалось. Рина не отпрянула. Она не взорвала ему руку, как сделала бы еще пару дней назад. Она просто опустила взгляд, а потом подняла его снова, и на ее губах играла та самая, порочная ухмылка, которая сводила с ума половину школы. Она что-то сказала ему в ответ, и он рассмеялся еще громче, польщенный.
Черт. Она снова играла. Использовала свои чары, чтобы доказать... что? Что она все еще может? Что она не сломана? Или просто чтобы заглушить ту боль, что, я знал, все еще сидела в ней?
Она почувствовала мой взгляд и обернулась. Ее глаза встретились с моими, и ухмылка на ее лице слегка померкла, сменившись на долю секунды чем-то более настоящим — усталостью, может быть. Затем она оживилась снова. Она что-то сказала своей группе и направилась ко мне, легко переступая на своих каблуках.
— Ты выглядишь как злой гном, — заявила она, останавливаясь передо мной и scrutinizing мое лицо. — Тот, что ворует носки и подкладывает вместо них камушки.
— Я придушу тебя, — буркнул я в ответ, но без настоящей злобы. Это был наш ритуал. Наш способ сказать «привет».
Она показала мне язык, а затем ее глаза снова загорелись тем самым, знакомым огнем, который я так любил.
— Кстати, мама написала, что сегодня у нас тренировка с Кайто. — Она понизила голос до сговорщического шепота, хотя вокруг и так стоял гомон. — Давай изобьем его до полусмерти?!
В ее голосе звучало такое искреннее, почти детское возбуждение, что я не смог сдержать ухмылки. После всей этой драмы с Лэнем и отцом, простая, понятная цель — надрать задницу тому, кто нас разозлил — была как глоток свежего воздуха.
— Только если ты обещаешь не плакать, когда он, в свою очередь, изобьет нас, — парировал я, смотря на ее сияющее лицо. В этот момент она была настоящей. Не той девушкой, что пытается кого-то соблазнить или кому-то что-то доказать. А моей сестрой. Взрывной, опасной и готовой к хаосу.
— Он? Нас? — она фыркнула, подняв бровь с таким высокомерием, что у меня вновь возникло желание ее придушить, но на этот раз с нежностью. — Мы — «Двойной Взрыв», Кац! Мы его в порошок сотрем! Представляешь? Он такой: «О, я Кайто, я могу превратиться в кого угодно!», а мы такие — БАМ! — она сделала вид, что бьет кулаком по ладони, — и он летит в стену в своем самом уродливом обличье!
Я рассмеялся. Настоящим смехом, который вышел из глубины груди и на мгновение прогнал прочь всю тяжесть последних дней.
— Ладно, ладно. Договорились. Но сначала давай доживем до конца уроков. А то мама взбесится, если нас выгонят за прогул еще до нашей мести.
— Скучно, — она надула губы, но в ее глазах все еще играли искорки. — Ладно. Но на истории я буду планировать нашу атаку. Уверена, Наполеон бы одобрил.
Она развернулась и пошла к своему месту, оставив меня с моими мыслями. Я смотрел на нее, и что-то внутри успокоилось. Она была сильной. Сильнее, чем я думал. Она нашла способ справиться — через гнев, через желание мести, через наше братское единство. И это было лучше, чем те жалкие, несчастные улыбки, что я видел утром.
Мой взгляд скользнул к двери. Как раз в этот момент в класс вошел Лэнь. Он вошел один, его плечи были напряжены, а взгляд опущен. Он прошел к своему месту, не глядя ни на кого, особенно на Рину.
Рина, почувствовав его присутствие, на секунду замерла, ее спина выпрямилась. Но она не обернулась. Она продолжила рыться в своем рюкзаке, ее поза была нарочито небрежной и безразличной. Но я видел, как белыми стали ее костяшки, сжимающие ремень сумки.
Она слышала мой разговор с Лэнем? Вряд ли. Но она чувствовала его смятение. И, возможно, чувствовала мою поддержку.
Лэнь сел, уставившись в стол. Между ними лежало всего несколько метров, но это была настоящая пропасть. Пропасть, которую мог преодолеть только он. Своим решением. Своим выбором.
А я... я был просто зрителем. И щитом для своей сестры. И сегодня вечером я буду ее оружием против другого источника нашей боли. Против Кайто.
Учитель вошел в класс, и гул постепенно стих. Я откинулся на спинку стула, глядя в окно. Облака над Шанхаем были низкими и серыми, предвещая дождь. Но внутри меня впервые за долгое время было ясно. Были враги, которых нужно победить. Была сестра, которую нужно защищать. И была простая, понятная цель — избить того, кто посмел над нами подшутить.
И в этой простоте была своя, странная красота. Мы с Риной всегда понимали друг друга лучше всего, когда перед нами была четкая цель и кто-то, кого можно взорвать. И сегодня вечером у нас и то, и другое было в избытке.
Я ухмыльнулся про себя. Да, это будет хороший день. Особенно его конец.