Глава 17. Наконец все улажено
Рёна
Дверь лифта в пентхаус закрылась за мной с тихим, но уверенным щелчком, отсекая внешний мир с его бесконечными требованиями, отчетами и притворством. Воздух дома, прохладный и пахнущий сандалом, был бальзамом на мою измотанную душу. Я сбросила туфли на мраморный пол, позволив босым ногам ощутить приятную прохладу, и потянулась, чувствуя, как напряженные мышцы спины медленно отпускают.
Именно в этот момент до меня донеслись голоса. Громкие, яростные и до боли знакомые. Они неслись с кухни.
— Я первая взяла эту булку! — это был визгливый, полный неподдельного возмущения голос Рины.
— Я ее щас взорву! — прогремел в ответ низкий, хриплый рык Кацуми.
— Попробуй, и я выколю тебе глаз!
Я замерла на месте, прислушиваясь. В их голосах не было той гнетущей, разрушительной ярости, что витала вокруг них последние дни. Это была... их обычная, бытовая, братско-сестринская война. Та самая, что заканчивалась всеобщим хаосом на кухне и последующим перемирием перед телевизором.
Уголки моих губ непроизвольно дрогнули. Возможно, не все было потеряно. Возможно, буря начала потихоньку утихать.
Я прошла в гостиную, где Ли Мэй, как всегда, бесшумно наводила порядок. Она встретила мой взгляд и едва заметно кивнула в сторону кухни, ее лицо оставалось невозмутимым, но в глазах я прочла легкое утомление.
— Добрый вечер, госпожа, — сказала она тихо. — Ужин почти готов. И... Вэй передал, что хотел бы поговорить с вами завтра утром. Касательно детей.
— Спасибо, Мэй, — я кивнула, подходя к мини-бару. — Я его жду. И... налей мне, пожалуйста, виски. Двойную.
Она молча исполнила просьбу, поставив передо мной тяжелый хрустальный бокал с золотистой жидкостью. Я сделала небольшой глоток, позволив алкоголю обжечь горло и разлить тепло по уставшему телу. Из кухни доносилось уже не такое яростное, но все еще напряженное бормотание.
«Так, — подумала я, делая еще один глоток. — Пора.»
Я вошла на кухню. Картина, представшая моим глазам, была одновременно комичной и умиротворяющей. Кацуми и Рина стояли по разные стороны кухонного острова, как два готовых к бою гладиатора. Между ними на столешнице лежала безобидная булочка с кунжутом. Воздух слабо пахнет озоном — верный признак того, что кто-то из них уже слегка поддымил.
— Вечер в зоопарке? — произнесла я, опираясь о дверной косяк.
Они оба вздрогнули и резко повернулись ко мне. На их лицах застыла смесь вины и привычной дерзости.
— Мам! — выпалила Рина. — Он опять все забирает!
— Она врет! Она уже съела две! — парировал Кацуми.
Я подняла руку, останавливая надвигающийся новый виток ссоры.
— Булочку поделите поровну, — сказала я спокойно. — Или я ее съем сама. И вам обеим будет обидно.
Они переглянулись, и между ними пробежала та самая, невидимая нить молчаливого соглашения. Кацуми с силой разломил булочку пополам, с крошками и кунжутом, и с видом победителя протянул одну половину сестре. Рина фыркнула, но взяла.
Я подошла к столу и села на высокий стул, поставив бокал перед собой.
— Садитесь, — сказала я не приказным тоном, а скорее приглашая.
Они нехотя опустились на стулья напротив, как два провинившихся школьника, но в их позах все еще читалось напряжение последних дней. Оно витало вокруг них, как густой туман.
— Вэй рассказал мне, — начала я без предисловий, — что сегодня в школе была... некоторая напряженность. Взрыв на тренировочном поле. И... разговор между Кацуми и Лэнем.
Кацуми нахмурился, его пальцы сжались.
— Этот болтун...
— Он делает свою работу, — мягко прервала я его. — И я твоя мать. Мне положено знать, что мои дети едва не разнесли школьный двор и выясняют отношения с лучшими друзьями. Особенно... после вчерашнего.
Я посмотрела то на одного, то на другого, пытаясь прочесть в их глазах то, что они так тщательно скрывали.
— Как вы? — спросила я просто. — Как вы себя чувствуете после... всей этой информации?
Наступила пауза. Рина уставилась на свою половину булочки, разминая ее в пальцах. Кацуми смотрел куда-то мимо меня, его челюсть была напряжена.
— Все путем, — буркнул он первым, его голос был плоским, как доска.
— Да, — поддержала Рина, не поднимая глаз. — Разобрались.
Я вздохнула. Они были такими плохими лжецами. Такая отстраненность, такая показная нормальность были куда тревожнее, чем истерика или ярость.
— Я не верю вам, — сказала я тихо. — И знаете почему? Потому что я ваша мать. И я знаю, каково это — получить удар под дых от собственного прошлого.
Я сделала глоток виски, давая словам проникнуть в них поглубже.
— Рина. Кацуми. Вы не должны быть сильными все время. Не для меня. И уж тем более не для того, чтобы сделать вид, что все в порядке. Это не так. И это нормально.
Рина наконец подняла на меня взгляд. Ее алые глаза были полны сложной смеси эмоций.
— А ты? — спросила она, и ее голос дрогнул. — Ты счастлива, мам? Быть... одной?
Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я нахмурилась.
— Что значит «одной»? У меня есть вы.
— Мы про мужа, мам, — уточнил Кацуми, его взгляд был пристальным, изучающим. — Про... отца. Или просто про мужчину.
«А.» Мысленно я выдохнула. Вот оно. Главный вопрос.
— Нет, — ответила я честно, отставляя бокал. — Я не горюю. Я... свободной души человек в этом плане.
Я обвела их взглядом, пытаясь найти слова, чтобы объяснить то, что всегда было очевидно для меня, но, видимо, было тайной для них.
— Я никогда не нуждалась во взаимной любви со стороны чужого мне парня. Мне не нужен был кто-то, чтобы завершить меня. Кацуки был... вихрем. Торнадо. Но и я была не хуже. Я была цунами. Смерчем. И мы сталкивались. Каждый раз. Это было... интенсивно. Взрывно. Но все это было без обязательств. Мы не требовали друг от друга любви и тепла. Мы не давали обещаний.
Я помолчала, глядя на свои руки, на тонкие шрамы от старых тренировок, на которых когда-то могли бы быть обручальное кольцо.
— Я не... хотела семьи на тот момент. Для меня была важна свобода. Я не могла терпеть, когда меня пытались загнать в рамки приличия, в роль «девушки кого-то там». Да и сейчас не люблю. Я делаю все в точности да наоборот. Если от меня ждут одного, я сделаю прямо противоположное. Это моя природа.
Я подняла на них взгляд, желая, чтобы они поняли.
— Я никогда не злилась и не винила вашего отца в том, что он «бросил» меня. Или вас. Это слово даже не подходит. Мы оба хотели свободы. И он... он просто озвучил это первым. Я пришла домой после того, как мы расстались, и... кайфовала. От настоящей свободы. От осознания, что я наконец могу быть безумным терновником, делающим то, что хочет. Без оглядки на кого-либо.
Я увидела, как глаза Рины расширились от удивления. Кацуми смотрел на меня с новым, непонятным мне выражением.
— А потом... — я выдохнула, и это было самое трудное. Признание в собственной слабости. В том страхе, что я так тщательно скрывала. — А потом я узнала о беременности. И я... я была потрясена. Не так, как в романтических фильмах. Я была в ужасе. Я была маленькой девочкой, что хотела недосягаемости, ветрености. Я не задумывалась о детях. Я... честно... хотела сделать аборт.
В воздухе наступила гробовая тишина. Они смотрели на меня, не дыша.
— Но потом я подумала: «Кто я такая, чтобы лишать ребенка жизни? Это чудо». Пусть и незапланированное. Пусть и неудобное. Но чудо. И я приняла решение. Я уехала в Китай, чтобы построить здесь свою империю. Место, где вы могли бы всегда чувствовать себя в безопасности. Где вас не будут тыкать пальцем, как «детей того героя, который их бросил». Где ваша личность будет определяться только вами и мной.
Я сделала последний, большой глоток виски, чувствуя, как алкоголь придает мне смелости для последнего откровения.
— И... я никогда не собиралась препятствовать вашему общению с отцом. Никогда. Мое молчание было не из-за злобы или желания ему отомстить. Я ждала. Ждала, когда вы подойдете ко мне. С четким, осознанным намерением. Не с вопросом «а кто он?», а с заявлением: «Мы хотим знать своего отца. Лично». Если бы это случилось... я бы устроила эту встречу. Я бы нашла его, позвонила ему и сказала: «Вот. Твои дети хотят тебя видеть. Что ты на это скажешь?» И дальше... все зависело бы от него. И от вас.
Я закончила. В кухне было тихо. Тикали только часы на стене. Я смотрела на своих детей, на их лица, в которых смешались черты мои и того, другого человека. Я ждала. Ждала осуждения, гнева, непонимания.
Но его не последовало.
Первой заговорила Рина. Ее голос был тихим, но твердым.
— Я... я думала, ты ненавидишь его. Что ты запретишь нам даже думать о нем.
— Я никогда не запрещала вам думать, — возразила я мягко. — Я просто... не поощряла эти мысли. Потому что боялась, что они принесут вам боль. Как, собственно, и произошло.
— А если бы он... если бы он тогда, когда ты ему позвонила... если бы он сказал, что хочет нас? — спросил Кацуми. Его взгляд был острым, как бритва.
— Тогда вы бы поехали в Японию. Встретились бы с ним. Стали бы общаться. Если бы вы этого хотели, — я пожала плечами. — Но, честно? Я не думаю, что он бы сказал это. Он... он не из тех, кто меняет свои решения. Особенно такие фундаментальные. Он выбрал свой путь. И он шел по нему все эти годы, не оглядываясь. Даже узнав о вас.
— Значит, он слабак, — заключил Кацуми, и в его голосе не было ярости. Было холодное, почти научное заключение.
— Нет, — я покачала головой. — Не слабак. Он... другой. Его сила — в его одержимости. Его слава, его рейтинг — это все, что у него есть. И он это знает. Он боится потерять это. Боится ответственности, которая может отвлечь его от главной цели. Это не слабость. Это... трагедия. Потому что он променял нечто реальное на призрак.
Я встала и подошла к ним, обняв их за плечи. Они не сопротивлялись.
— Вы — самое лучшее, что случилось со мной, — сказала я, и голос мой на секунду дрогнул. — Самый неожиданный, самый сложный, но самый лучший подарок судьбы. Вы сделали меня... больше, чем я была. Вы дали мне причину строить, а не просто разрушать. И я ни о чем не жалею. Ни о секунде.
Рина прижалась к моему плечу.
— Мы тоже, мам.
— Да, — буркнул Кацуми, его голова была опущена, но я почувствовала, как он relaxes под моим прикосновением.
Мы стояли так несколько минут, трое против всего мира, как и всегда.
— Так что, — наконец сказала я, отпуская их. — С булочкой разобрались? Или вам нужно еще что-то взорвать для полного счастья?
Рина фыркнула, а на лице Кацуми промелькнула тень улыбки.
— Разобрались, — сказала она. — Но если он опять полезет за моим шоколадом...
— Угрожаешь выколоть мне глаз, помню, — закончил за нее Кацуми с сарказмом.
Я покачала головой, но внутри что-то потеплело. Они возвращались к себе. К своей сумасшедшей, взрывной, но настоящей сути.
— Тогда идите мыть руки. Ужинать. А после... если хотите, можем посмотреть какой-нибудь идиотский фильм и раскритиковать все трюки.
Они переглянулись, и в их глазах вспыхнул знакомый огонек.
— Только если мы будем комментировать, — сказала Рина.
— И предсказывать, кто кого победит, — добавил Кацуми.
— Договорились, — я улыбнулась своей самой ядовитой, но на этот раз по-настоящему счастливой улыбкой.
Они вышли из кухни, толкаясь и споря о том, какой фильм выбрать. Я осталась одна, доливая себе еще немного виски. Воздух все еще пах озоном и крошками от булочки, но теперь в нем также витало ощущение... разрешения.
Они знали правду. Всю. Горькую, неудобную, но правду. И они приняли ее. Не простили — для этого нечего было прощать. Они просто... поняли. Поняли меня. Поняли ситуацию. И, что самое главное, они поняли, что наша связь, наша странная, ядовитая, но безусловная любовь — это единственное, что имеет значение.
Прошлое осталось позади. Оно больше не имело власти над нами. Теперь у нас было только будущее. И я знала, что каким бы оно ни было, мы встретим его вместе. Как семья. Как команда. Как «Двойной Взрыв» и их безумная Терновая Королева.
И для меня этого было более чем достаточно.