Глава 16. Перекройка
Кацуми
Я лежал на кровати, уставившись в идеально белый потолок, но видел вовсе не его. Перед моим внутренним взором проносились обрывки вчерашнего вечера, как обломки корабля после кораблекрушения. Лицо матери, холодное и отстраненное, когда она говорила о «выборе». Фотография на экране — это проклятое лицо, мое лицо, но старше, чужое, с глазами, полными ничего. Пустоты. И лицо Рины сегодня утром — разбитое, с той жалкой, несвойственной ей улыбкой, которую я видел издалека.
Столько всего навалилось разом. Папаша. Это слово, глупое и яростное, отскакивало от стен моего сознания. Герой номер один. Сильнейший. И самый слабый, каким только может быть мужчина. Он сбежал. Не от злодея, не от катастрофы. От нас. От своих детей. От ответственности, которая оказалась страшнее любой битвы.
Сестра. Моя Рина. Я видел, как она сломлена. Видел, как она пытается быть не собой, чтобы угодить парню, который боится ее настоящей. И я ничего не мог сделать. Ничего! Я мог взорвать стену, но не мог починить ее душу.
И Лэнь. Черт. Идиот! Придурок!
Мысль о нем вызывала странную, двойственную реакцию. С одной стороны — яростное, белое пламя гнева. Он смеет? Смеет причинять ей боль? Смеет смотреть на нее с тем снисходительным сожалением, будто она — несчастный случай, который нужно исправить? Он видел, во что это ее превращает! Он видел эти ее жалкие, несчастные улыбки, эти попытки сжаться, стать меньше, тише, удобнее!
С другой стороны... Лэнь был моим лучшим другом. Моим некровным братом. Мы вместе росли. Он был тем, кто мог отговорить меня от самых идиотских поступков, кто подставлял плечо, когда я падал, кто всегда был рядом, несмотря на все мои взрывы и выходки. Он знал меня всего. И я знал его.
И именно поэтому я видел его смятение. Видел, как он сам не понимает, что с ним происходит. Рина была для него как падающая звезда — ослепительная, красивая, но слишком горячая и опасная, чтобы подойти близко. Он не знал, что с ней делать. Боялся обжечься. Боялся... не справиться.
Но ему нужно понять себя. Разобраться в этом бардаке у себя в голове. И понять быстро. Потому что я не хочу, чтобы моя сестра страдала. Ни секунды больше.
А я? Я лежал здесь, как тряпка, и ничего не делал. Я не знал, как ей помочь, что ей сказать. Все слова казались фальшивыми, пустыми. Любое утешение было бы издевательством над масштабом ее боли. Нашей боли.
Я такой слабак. Сила? Какая сила? Я могу крушить бетон, но не могу защитить самое дорогое, что у меня есть, от призрака из прошлого и от мальчишки, который слишком труслив, чтобы принять ее такой, какая она есть.
И тут дверь в мою комнату с треском распахнулась, ударившись о стену. Я даже не вздрогнул. Только перевел взгляд с потолка на дверной проем.
В проеме стояла Рина.
И это была не та Рина, что утром шла в школу с пустым взглядом. Не та, что сидела под сакурой с грустной улыбкой. Это была Рина, которую я знал и в тайне обожал всю свою жизнь. Та самая, настоящая.
Она вся дышала энергией, как заряженная гроза. Волосы были еще более взрывными, чем обычно, словно ее только что ударило током. Глаза горели знакомым безумием, но сейчас в них не было ярости. Была... решимость. Стальная, неукротимая. Я почувствовал ее ауру — ту самую, психопатическую, хищную, что всегда витала вокруг нее, когда она была в своей стихии. Она что-то поняла для себя. Что-то важное.
— Кацу! — ее голос прозвучал громко и четко, без тени надлома. — Я задолбалась ныть и плакать!
Она вошла в комнату, и дверь снова захлопнулась за ней. Она стояла посреди моего минималистичного, стерильного пространства, словно яркая, опасная вспышка цвета.
— Призрак маминого прошлого не должен никак влиять на нас! — она выкрикнула это, как лозунг, как призыв к оружию. — Мне до тошноты видеть тебя таким подавленным.
Она подошла ближе, ее алые глаза сверлили меня.
— И если этот придурок появится на нашем пороге, мы его взорвем, плюнем ему в лицо и скажем «chuugoku no chichi he youkoso»!
Я замер. А потом рассмеялся. Это был не тот смех, что бывает от шутки. Это был смех облегчения, признания, почти гордости. Она использовала мои же слова, мою собственную, глупую, яростную фантазию о мести. Она точно мой близнец. Не просто сестра. Мое отражение. Моя вторая половина.
— А еще пошел в жопу этот Лэнь! — продолжила она, и на ее лице не было ни капли сомнения. Она скрестила руки на груди и фыркнула с тем самым, знакомым до боли презрением. — Не хочет принадлежать мне, ну и пусть! Заполучу себе другого кого-нибудь. Кто будет рад быть моим питомцем, а я буду хозяйкой для него.
В ее словах не было истерики или бравады. Была простая, неоспоримая констатация факта. Она принимала себя. Со всеми своими... особенностями.
— Я не буду извиняться ни перед ним, ни перед другими за то, какая я, — заявила она, и ее голос звенел сталью. — Я горжусь этой чертой психопатки, потому что она досталась мне от мамы.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.
— Я не считаю, что я ошибка природы из-за этого. Мама — хороший человек даже с такой чертой. Я не хуже.
И это было самым главным. Осознанием, которое переворачивало все с ног на голову. Мы всегда знали, что мама — не ангел. Она жестока, хитра, манипулятивна, порой безжалостна. Но она — наша мать. Она любила нас. Защищала. Беззаветно и яростно. И она была сильной. Сильнее любого героя, которого я знал. И если она, со всем своим безумием, была «хорошим человеком» в наших глазах, то и мы... мы не были ошибкой.
— Поэтому если Лэнь испугается урагана так же, как и наш папаша, то он чистокровный слабак, — закончила она, и в ее голосе прозвучало не оскорбление, а констатация. Факт, как закон физики.
Она подошла к моей кровати и села на край. Ее движение было плавным и уверенным. Она взяла мою руку — ту самую, что всего пару часов назад дымилась от ярости — и сплела наши пальцы вместе. Ее прикосновение было прохладным и твердым.
— Поэтому и ты не загоняйся, брат, — сказала она тише, глядя прямо в мои глаза. — Мы с тобой «Двойной взрыв» и справимся вместе.
Ее взгляд был таким ясным, таким полным веры, что мои собственные сомнения начали таять, как воск под пламенем.
— Плевать на этого недалекого папашу. Мы его увидели лишь на картинке. Мы с ним не разговаривали и не слышали его голос. Нам должно быть все равно.
Она была права. Абсолютно права. Мы позволили призраку, тени, изображению на экране, украсть у нас покой. Позволили ему, даже в его отсутствии, управлять нашими эмоциями, нашей болью.
— Да. Больно слышать правду. Но все равно. У нас есть мы. И мама.
Она сжала мои пальцы. И в этом простом жесте было больше силы, чем во всех моих взрывах, вместе взятых. Она не пришла утешать слабака. Она пришла поднять солдата. Своего солдата. Своего брата.
Я лежал и смотрел на нее, на нашу сплетенные руки, и чувствовал, как камень, давивший на грудь все эти часы, наконец сдвигается с места. Ярость никуда не ушла. Она все еще тлела где-то глубоко внутри, угольек, готовый разгореться в любой момент. Но теперь у нее было направление. Фокус.
Этот человек, этот Бакуго Кацуки... он был никем. Ничем. Прошлым. Он не заслуживал ни капли моей ярости, ни секунды моего внимания. Он сделал свой выбор. И мы сделали свой. Мы выбрали друг друга.
А Лэнь... что ж. Рина была права и насчет него. Если он не выдержит ее урагана, его место — в стороне. Не с нами. Мы не будем менять себя ради чьего-то комфорта. Мы прошли через слишком многое, чтобы теперь сгибаться под чьим-то ветром.
Я медленно сел, не отпуская ее руки.
— Ты права, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, но уже без той мертвой усталости. — Нахуй их всех.
Рина ухмыльнулась, и это была ее самая настоящая, ядовитая, прекрасная улыбка.
— Именно. Нахуй.
— Но с Лэнем... — я сделал паузу, подбирая слова. — Я не буду его взрывать. Пока. Он... он все-таки друг. И он не сделал нам ничего плохого. Он просто... запутался.
Рина пожала плечами.
— Его проблемы. У меня своя жизнь. Если разберется — поговорим. Нет... — она сделала легкое, почти невесомое движение пальцами, и между ними вспыхнула крошечная, яркая искра, — ... его потеря.
Я смотрел на эту искру и чувствовал, как во мне просыпается что-то знакомое. Не ярость. А решимость. Сила. Та самая, что позволяла мне стоять на ногах, когда все рушилось.
— Знаешь что? — я сказал, выпуская ее руку и вставая с кровати. — Нахуй учебу на сегодня. Пошли на крышу.
Рина подняла бровь.
— И что мы там будем делать?
— Тренироваться, — я ухмыльнулся. — Взрывать все, что плохо лежит. Выпустим пар. Настоящий. Без этих дурацких, сдерживаемых взрывов на школьном дворе.
Глаза Рины загорелись тем самым, диким огнем, который я так любил.
— Гениально! Только давай не все подряд. А то мама взбесится, если мы сравняем с землей ее пентхаус.
— Обещаю не трогать пентхаус, — я фыркнул. — Только небо.
Мы вышли из моей комнаты и направились к лифту, ведущему на приватную крышу. Мы шли плечом к плечу, и тишина между нами теперь была другой. Не тяжелой и гнетущей, а наполненной пониманием и общим, кипящим настроением.
Лифт поднял нас наверх. Двери раздвинулись, и нас встретил резкий ветер и открывающаяся панорама всего Шанхая. Город лежал у наших ног, бесконечное море огней и стали. Наш город. Наше королевство.
Мы вышли на широкую, покрытую специальным противоударным покрытием площадку. Здесь мама иногда тренировалась сама, а мы — под ее присмотром.
— Начинаем? — крикнула Рина, перекрывая шум ветра.
— Начинай! — крикнул я в ответ.
И она начала. Не с взрывов. Сначала это были просто сгустки энергии, которые она выстреливала в небо, как яркие, оранжевые звезды. Они взмывали вверх и гаснули, рассыпаясь искрами.
Я присоединился. Мои взрывы были громче, грубее. Глухие, мощные хлопки, от которых дрожала под ногами плитка.
Мы не целились ни во что. Мы просто выпускали наружу все, что копилось внутри. Всю ярость на отца. Всю боль за маму. Всю досаду на Лэня. Всю усталость от необходимости быть сильными.
Это был не хаос. Это был танец. Наш танец. Двух взрывов, сливающихся в один огненный шторм. Рина двигалась с грацией и жестокостью хищницы, ее взрывы были точными и изящными, даже в своей разрушительной силе. Мои — яростными и необузданными, как удар тайфуна.
Мы смеялись. Громко, безумно, срывая голоса. Мы кричали в ночь, в лицо этому городу, всему миру.
— Нахуй прошлое! — орала Рина, запуская в небо очередной сгусток пламени.
— Нахуй всех, кто нас не понимает! — вторил я ей, взрывая пустоту перед собой.
Мы были детьми. Двумя пятнадцатилетними идиотами, у которых на руках была сломленная семья и разбитые сердца. Но в тот момент, на вершине нашего мира, среди огня и грома, мы были бессмертны. Мы были богами.
Наконец, силы начали иссякать. Мы стояли, тяжело дыша, обливаясь потом, но с сияющими глазами. Воздух пах озоном и свободой.
— Черт, — выдохнула Рина, опускаясь на покрытие. — Я чуть не кончила от этого.
Я грузно плюхнулся рядом с ней.
— Ага. Лучше всякой терапии.
Мы сидели молча, смотря на огни города. Гнев ушел, оставив после себя приятную, физическую усталость и странное, мирное опустошение.
— Спасибо, Рин, — сказал я тихо.
Она посмотрела на меня.
— За что?
— За то, что пришла. За то, что ты... ты. — я не знал, как выразить это словами. — За то, что не дала мне утонуть в собственной дерьмовой ярости.
Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была мягкой, почти нежной.
— Дурак. Мы же семья. — она толкнула меня плечом. — И «Двойной взрыв». Мы всегда выручаем друг друга.
— Всегда, — согласился я.
Мы просидели так еще с полчаса, не говоря ни слова. Просто деля одно пространство, одну боль, одно решение двигаться вперед. Плевать на прошлое. Плевать на тех, кто не принимает нас такими, какие мы есть.
У нас есть мы. И мама. И этот безумный, прекрасный, яростный мир, который мы собирались покорить. Вместе.
И когда мы наконец спустились вниз, в тишину нашего пентхауса, я чувствовал себя не сломленным подростком, а воином, готовым к новой битве. Потому что за моей спиной была она. Моя сестра. Мое отражение. Мой вечный союзник. И с ней мы были непобедимы.