Глава 15. Сметение
Рина
Перемена оглушила меня. Не шумом — я привыкла к гомону сотен голосов, сливающихся в единый, белый шум, — а самой своей нормальностью. Все эти люди смеялись, спорили, строили планы на вечер, как будто их миры не рушились вчера вечером, как будто фундамент их реальности не оказался зыбким песком. Мой собственный фундамент был взорван, и я все еще падала в образовавшуюся пустоту, не в силах найти дно.
— Пойдем, — тихо сказала Линлин, ее пальцы осторожно коснулись моей руки. Ее прикосновение было прохладным и твердым, как спасательный круг в бушующем море моих мыслей.
Я позволила ей вести себя, как кукла. Мы прошли по коридорам, вышли на задний двор школы. Воздух здесь был чуть свежее, пах мокрой после утреннего полива землей и сладковатым ароматом цветущей сакуры. Мы сели на скамейку под раскидистым деревом. Розовые лепестки, словно снег, медленно кружились и падали нам на плечи, на колени. Красиво. Слишком красиво для того ада, что бушевал у меня внутри.
Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Руки, способные создавать взрывы, способные калечить и убивать. Руки, которые вчера вечером сжимались в бессильной ярости, когда мама показывала нам лицо человека, подарившего нам эту силу. И эту пустоту.
— Рина? — голос Линлин был тихим, осторожным, как будто она боялась спугнуть хрупкое равновесие, в котором я находилась.
Я подняла на нее взгляд. Ее темные, умные глаза смотрели на меня с таким участием, что у меня в горле встал ком. Линлин. Она была другой. Не такой, как мы с Кацуми. Ее мир был построен на логике, на книгах, на странных кристаллах и картах таро, которые она коллекционировала. Ее мир имел правила, которые можно было понять. Наш мир был хаосом, управляемым лишь нашими сиюминутными порывами.
И я не выдержала. Слова хлынули из меня, тихие, надломленные, лишенные привычной ядовитости. Я рассказала ей все. О Кайто и его отвратительной шутке. О том, как мама билась головой о стол. О фотографии на экране. О том лице, которое было копией моего собственного. О имени — Бакуго Кацуки. Герой номер один. Моральный урод. Наш отец.
Я говорила, глотая слезы, которые отказывались литься, и рассказывала о холодном, безразличном решении матери уехать, о ее странном, извращенном чувстве «облегчения», о том, что мы были не желанным чудом, а... последствием. Неудобным, но принятым к сведению.
Когда я закончила, воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра в ветвях сакуры. Линлин смотрела на меня, и ее лицо выражало такую глубокую, искреннюю печаль, что мне снова захотелось плакать.
— Рина... мне так жаль... — наконец прошептала она.
И я улыбнулась. Грустно, по-настоящему грустно. Впервые при ком-то, кроме моего брата, я позволила себе эту слабость. Позволила себе не быть Терновой Королевой в миниатюре, а просто... девочкой с разбитым сердцем.
— Еще одно подтверждение, что у нас поехавшая семейка, — я усмехнулась, и этот звук был горьким и пустым.
Линлин сжала мою руку сильнее. Ее пальцы были тонкими, но цепкими. Она не отпускала.
Я провела свободной рукой по лицу, смахивая несуществующие слезы и воображаемые лепестки сакуры.
— Я понимаю, что чрезмерно давлю на Лэня... — начала я, и голос мой снова задрожал. Говорить о нем сейчас, после всего этого, было все равно что сыпать соль на свежую, кровоточащую рану. — Но... это я, Лин. Я не могу иначе.
Я посмотрела на нее, умоляя понять. Умоляя увидеть меня настоящую, без всех этих масок и взрывов.
— Он смотрит на меня как на ошибку в природе. — эти слова вырвались с такой болью, что я чуть не согнулась пополам. — Я была такой с самого рождения... я не могу вести себя по-другому. Я пыталась, но... это не я. Я не могу быть как ты.
Признание повисло в воздухе между нами. Самое страшное признание. Что я — чудовище. И что я не хочу им быть, но и не могу быть ничем иным. Я пыталась подражать Линлин — ее спокойствию, ее рассудительности, ее тихой силе. Но это было как натягивать на себя чужую кожу. Она жала, не дышала, и я срывала ее в первом же порыве ярости или отчаяния.
Линлин долго молчала, глядя на наши сплетенные руки. Ее лицо было серьезным, мысли за ним двигались с почти видимой скоростью.
— Рина, — наконец сказала она, и ее голос был удивительно твердым. — Ты не ошибка. Никогда не думай так.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах горел странный огонь — не ярость, а решимость.
— Да, ты — ураган. Ты — пожар. Но разве ураган — это ошибка? Разве пожар — это неправильно? Нет. Это сила природы. Стихия. И с стихиями не борются, их... принимают. Ищут способы жить рядом. Или... отступают, если не могут вынести их мощи.
Она выдохнула, словно собираясь с мыслями.
— Лэнь... он не видит в тебе ошибку. Он боится. Не тебя. А того, что он может сделать тебе больно. Или того, что ты сделаешь больно ему. Вы оба — два противоположных полюса. Ты — огонь, он — вода. Ты хочешь поглотить его, а он пытается потушить тебя. И вы оба в этом процессе причиняете друг другу боль.
— Так что же мне делать? — прошептала я, и в моем голосе звучала настоящая, детская растерянность. — Перестать быть огнем? Но я умру. Я задохнусь.
— Нет, — Линлин покачала головой. — Не перестать. Научиться... гореть, не обжигая. Это сложно. Почти невозможно. Особенно для такой, как ты. Но ты сильная, Рина. Сильнее, чем думаешь.
Она замолчала, а потом добавила тише, почти шепотом:
— А может, и не нужно меняться. Может, нужно просто найти того, кто не боится огня. Кто готов гореть вместе с тобой.
Ее слова отозвались эхом в моей душе. «Кто готов гореть вместе с тобой». Звучало как сказка. Утопия. В реальном мире люди бегут от огня. Как бежал наш отец. Как бежит Лэнь.
— Он сказал, что устал, — выдохнула я, закрывая глаза. Я снова видела его лицо вчера в коридоре — усталое, разочарованное. — Устал от моих игр. А для меня это не игры, Лин! Это единственный способ, который я знаю! Я не умею флиртовать, как другие девчонки, строить из себя недотрогу, играть в кошки-мышки! Если я хочу, я беру! Так меня научила жизнь! Так меня научила мама!
— Я знаю, — Линлин сжала мою руку. — И твоя мама... она сильная. Невероятно сильная. И она построила свою жизнь так, как считала нужным. Но посмотри на нее, Рина. Счастлива ли она?
Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Я видела маму вчера. Видела, как она бьется головой о стол. Видела ту пустоту в ее глазах, когда она говорила о нашем отце. Она была сильной. Да. Но была ли она счастлива? Или она просто... существовала? В своей крепости из стекла и стали, окруженная терновником, который защищал ее от мира, но и не выпускал наружу?
— Не знаю, — честно призналась я.
— Возможно, ее путь — не единственный, — тихо сказала Линлин. — Возможно, можно быть сильной и при этом... позволять себе быть уязвимой. Иногда.
Я смотрела на кружащиеся лепестки сакуры. Они были такими хрупкими, нежными. Но их было так много, что они покрывали землю сплошным розовым ковром. В их хрупкости была своя сила.
— Кацуми... — начала я, меня вдруг пронзила острая тревога за брата. — Он... он ненавидит его еще сильнее теперь. Я боюсь, что он сделает что-нибудь с собой... или с кем-нибудь еще.
Линлин вздохнула.
— Кацуми... он как скала. Но даже скалы могут треснуть под слишком большим давлением. Он держит все в себе. Вся его ярость, вся боль... он направляет ее вовне. На тренировки. На... тех, кто, по его мнению, заслуживает. Но однажды эта ярость может обратиться против него самого.
Она была права. Я видела, как он смотрел на фотографию отца. В его глазах не было просто ненависти. Было что-то темнее, опаснее. Жажда уничтожения. Не только отца, но и всего, что с ним связано. И частично — себя самого, той части, что была на него похожа.
— Мы должны быть рядом с ним, — сказала Линлин. — Вы с ним... вы как две половинки одного целого. Вы держитесь друг за друга. И сейчас... сейчас вам как никогда нужно это делать.
Я кивнула, чувствуя, как по мне проходит новая волна усталости. Быть сильной так утомительно. Все время быть настороже, все время контролировать, все время бороться. А сегодня... сегодня я просто хотела сжаться в комок и плакать. Плакать о отце, которого у меня никогда не было. О матери, которая была одновременно и моим идолом, и моим проклятием. О брате, который медленно сгорал изнутри от собственной ярости. О Лэне, который, возможно, был прав, отступая от моего пламени.
— Знаешь, что я думаю? — Линлин снова заговорила, прерывая мои мрачные мысли. — Что вам с Кацуми нужно время. Не чтобы «пережить» это. Вы не такие люди. А чтобы... переварить. Принять это как часть себя. Как шрам. Он будет болеть, он будет некрасивым, но однажды он просто станет частью вашей кожи. Частью вашей истории.
Она отпустила мою руку и легонько ткнула меня пальцем в лоб.
— А пока... перестань пытаться быть кем-то другим. Ты — Рина Нишимура. Дочь двух титанов. Сестра самого упрямого и взрывного парня на свете. И лучшая подруга самой умной девушки в Шанхае. — она улыбнулась своей загадочной улыбкой. — Это уже немало. А все остальное... приложится. Или не приложится. Но это не сделает тебя менее удивительной.
Я смотрела на нее, и вдруг что-то щелкнуло внутри. Не разрешилось, нет. Боль никуда не ушла. Сомнения остались. Но появилась крошечная, слабая искра чего-то похожего на... надежду? Нет, не надежду. Скорее, принятие. Принятие того, что, возможно, я не должна быть «нормальной». Что мое безумие, моя ярость, моя собственническая любовь — это не дефекты, а особенности. Опасные, да. Разрушительные, возможно. Но это были мои особенности.
— Спасибо, Лин, — прошептала я, и мой голос наконец обрел тень твердости.
— Всегда, — она улыбнулась. — Теперь иди и приведи в порядок своего брата. А то он, боюсь, уже успел кого-нибудь взорвать.
Я фыркнула, и это уже было больше похоже на мой обычный смех. Горький, но настоящий.
Мы поднялись со скамейки. Лепестки сакуры осыпались с наших плеч. Я сделала глубокий вдох. Воздух все еще пах весной и надеждой, какой-то далекой и недостижимой, но все же.
И в этот момент я увидела их. Кацуми и Лэня. Они стояли у дальнего конца поля, возле автоматов с едой. И даже на таком расстоянии я почувствовала напряжение, исходящее от них. Воздух вокруг Кацуми literally дрожал. От его сжатых кулаков поднимался легкий, почти невидимый дымок.
И тогда это случилось. Кацуми резко дернулся, развернулся и пошел прочь, оставив Лэня стоять одного с побелевшим, потрясенным лицом. А через мгновение с тренировочного поля донесся оглушительный хлопок, и в небо взмыл столб огня и дыма.
Взрыв.
Сердце мое упало. Линлин вздрогнула и схватила меня за руку.
— Черт...
Но я уже не слушала. Я смотрела на удаляющуюся спину брата, на его сжатые плечи, на ту ауру абсолютной, безраздельной ярости, что окружала его. И я поняла, что Линлин была права. Нам нужно было держаться вместе. Потому что мы были двумя сторонами одной медали. Двумя частями одного взрыва. И если одна часть сдетонирует, вторая последует за ней.
Боль из-за отца, смятение из-за Лэня — все это отошло на второй план перед лицом этой новой, более urgent угрозы. Угрозы того, что мой брат может потерять контроль. И если он потеряет контроль, то утянет за собой в пропасть все и всех вокруг. Включая меня.
Я выпрямилась. Грустная улыбка исчезла с моего лица, сменившись привычной, холодной маской. Мои пальцы сжались, и я почувствовала знакомое тепло в ладонях. Не время для слабостей. Не время для слез.
Время быть Риной Нишимурой. Взрывной, опасной, безумной. Время быть сестрой Кацуми. Его единственным союзником в этой войне против всего мира. И против самих себя.
— Пойдем, — сказала я Линлин, и мой голос снова звучал как сталь. — Похоже, наш личный апокалипсис только что перешел в активную фазу.
И я пошла навстречу дыму и ярости, оставив под ногами хрупкую красоту цветущей сакуры. В моем мире не было места для чего-то столь нежного. В моем мире правили огонь и сталь. И сейчас это было единственное, что имело значение.
Обратная дорога из школы была похожа на шествие по тоннелю, вырубленному в сплошной, безвоздушной тишине. Мы с Кацуми шли рядом, но между нами лежала пропасть, заполненная невысказанными словами, невыплеснутой яростью и гулким эхом того взрыва, что он устроил на школьном дворе. Я видела его взгляд — остекленевший, устремленный внутрь себя, в тот ад, что бушевал в его душе. Он сжимал и разжимал кулаки, и я почти физически чувствовала жар, исходящий от его кожи.
Я хотела что-то сказать. Хотела схватить его за руку, как это делала Линлин со мной, заставить его остановиться, посмотреть на меня. Но слова застревали в горле. Что я могла сказать? «Все будет хорошо»? Это была бы наглая ложь. «Я понимаю тебя»? Но я и сама не понимала, что творилось внутри меня. Мы были двумя кораблями, застигнутыми одной бурей, но каждый боролся за выживание в одиночку, не в силах помочь другому.
Мы вошли в дом. Прохладный, стерильный воздух, пахнущий лотосом и сандалом, привычно обволок нас. Ли Мэй, как всегда бесшумная, появилась в прихожей.
— Дети, — кивнула она, ее взгляд, всегда всевидящий, скользнул по нашим лицам, но не выдал ни единой эмоции. Она все знала. Всегда знала.
— Привет, тетя Мэй, — буркнул Кацуми, не останавливаясь.
— Привет, — выдавила я, следуя за ним.
Мы молча поднялись на лифте на наш этаж. Двери раздвинулись, и мы, не сговариваясь, разошлись в разные стороны — он к своей комнате, я к своей. Дверь в его спальню захлопнулась с таким глухим, окончательным стуком, что у меня сжалось сердце. Он запирался. От меня. От мира.
Я вошла в свою комнату. Пространство, которое всегда было моей крепостью, моим убежищем, сегодня казалось чужим. Слишком большим, слишком пустым. Стены, окрашенные в глубокий черный цвет с золотыми акцентами, давили на меня. Неоновые вывески, которые я коллекционировала, мигали слишком навязчиво. Гора подушек на кровати, мягких и шелковистых, манила забытьем, которое было хуже любой боли.
Я сбросила на пол рюкзак, скинула туфли и плюхнулась лицом в подушку. Шелк был прохладным на моей горячей коже. Я зажмурилась, пытаясь выдавить из себя слезы, которые, казалось, должны были затопить все вокруг. Но их не было. Внутри была лишь сухая, выжженная пустыня.
Мысли, от которых я бежала весь день, наконец настигли меня, обрушившись сокрушительным лавиной.
Отец. Бакуго Кацуки. Его лицо, его алые глаза, смотревшие на меня с экрана. Не гордость. Не любопытство. Не любовь. Ничего. Пустота. Он смотрел на мир как на поле битвы, а мы с Кацуми были всего лишь... случайными помехами на его пути к славе. Он не хотел нас. Он не искал. Он принял факт нашего существования как неизбежную тактическую помеху и двинулся дальше.
Мама. Ее холодное спокойствие, ее рациональность, граничащая с жестокостью. Ее «облегчение». Она не хотела нас? Нет, это было не так. Она выбрала нас. Она построила для нас этот роскошный мирок, эту позолоченную клетку. Но сделала ли она это из любви? Или из чувства долга? Из гордости? Чтобы доказать ему, что справится без него? Я видела, как она бьется головой о стол. Видела ту боль, что она так тщательно скрывала. Она любила нас. Я знала это. Но ее любовь была такой же сложной и ядовитой, как и она сама. Она любила нас как продолжение себя, как свое наследие, как оружие, которое она выковала.
И самое страшное — я сама.
Я не злюсь на маму за то, что я такая. Не злюсь даже на... папу. Слово все еще обжигало, как раскаленное железо. Нет. Я злюсь на саму себя.
Я злюсь на эту вечную, изматывающую внутреннюю борьбу. На этот хаос, что бушует у меня в груди. На эту всепоглощающую, собственническую любовь, что заставляет меня сжимать так сильно, что я могу раздавить то, что люблю. На эти слезы, эту слабость, эту потребность в одобрении, в любви, в том, чтобы меня приняли.
Лэнь. Его усталое лицо. Его слова: «Я устал от этой игры».
А для меня это не игра! Это я! Это мое дыхание, мой пульс, сама моя суть!
Я хотела заплакать. Взывала к своим слезам, умоляла их принести хоть какое-то облегчение, смыть эту грязь, эту боль, это отчаяние. Но слез не было. Только сухая, давящая тяжесть где-то в районе солнечного сплетения.
И тогда во мне что-то щелкнуло. Словно перегоревший предохранитель.
Я резко вскочила с кровати.
— Я устала уже плакать! — прошипела я в тишину комнаты, обращаясь к своим стенам, к своим неоновым вывескам, к своему отражению в огромном зеркале. — Только и делаю, что плачу! Как же меня это все достало!
Гнев. Чистый, ясный, освобождающий гнев. Он не был слепым и разрушительным, как ярость Кацуми. Он был холодным, острым, как бритва. Он был направлен внутрь. На ту часть меня, что позволяла себе быть жертвой. На ту часть, что искала виноватых вовне, вместо того чтобы признать свою собственную силу.
Я рванулась к груше, которая висела в углу комнаты — массивный, кожаный мешок, набитый песком, мой личный враг и лучший терапевт. Я не стала надевать перчатки. Мне нужна была боль. Настоящая, физическая, чтобы заглушить ту, что разъедала меня изнутри.
Первый удар кулаком. Резкий, от плеча. Боль пронзила костяшки, отдалась эхом в запястье. Хорошо.
Второй удар. Левой. Еще больнее.
— На! — я выкрикнула, нанося удар ногой с разворота. Груша отлетела и с глухим стуком ударилась о стену.
Я не останавливалась. Руки, ноги, локти, колени. Я избивала этот кожаный мешок, вкладывая в каждый удар всю свою боль, все свое разочарование, всю свою ярость. Я представляла себе лицо отца. Холодное, безразличное. Удар. Лицо Лэня. Усталое, отстраненное. Удар. Свое собственное отражение — плачущее, слабое. Еще удар. Сильнее.
Пот стекал по моему лицу, смешиваясь со слезами, которые наконец-то пошли. Но теперь это были не слезы жалости к себе. Это были слезы катарсиса. Очищения.
Запах озона пополз по комнате. Мои руки начали светиться. Я не сдерживалась. Следующий удар я нанесла с предваряющим взрывом. Небольшим, сфокусированным. Глухой хлопок, и груша отлетела с такой силой, что цепь, на которой она висела, звеняще задрожала.
Я стояла, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Руки горели, по костяшкам сочилась кровь. Но внутри было... пусто. Чисто. Как после бури.
Я подошла к турнику, вмонтированному в дверной проем. Без разбега, легко, как меня и учили, я подтянулась и повисла вниз головой, зацепившись ногами за перекладину. Кровь прилила к голове, застучала в висках. Мир перевернулся. Комната, моя красивая, роскошная комната, висела надо мной вверх ногами. И в этой перевернутой перспективе все вдруг обрело новый, кристально ясный смысл.
Я вздохнула. Глубоко. И почувствовала, как последние остатки напряжения покидают мое тело.
Мне плевать.
Слова прозвучали в моей голове не как капитуляция, а как факт. Как обретение свободы.
Мне плевать на него. На Бакуго Кацуки. На его выбор, на его карьеру, на его пустую, одинокую жизнь в зените славы. Он — призрак. Тень из прошлого. И он не имеет над нами никакой власти. Ни над мной, ни над Кацуми.
Мне плевать на его одобрение. На его любовь, которой никогда не было и не будет.
Я такая, какая есть.
Мысль была простой и ошеломляюще освобождающей.
Да, я сумасшедшая. Я взрывная, ядовитая, собственница. Я люблю до одержимости и ненавижу до уничтожения. Я не умею играть по правилам, не умею быть удобной, не умею сдерживаться.
И если Лэню такая не нужна... то пошел он в жопу!
Мысль была дерзкой, почти кощунственной. Я любила его. Любила до боли, до сумасшествия. Но эта любовь стала моей тюрьмой. Она заставляла меня сомневаться в себе, ненавидеть себя, пытаться вырвать из себя часть за частью, чтобы стать той, кого он сможет принять.
Но какой в этом смысл? Если он полюбит такую, «исправленную» версию меня, то это будет любовь не ко мне, а к миражу, к иллюзии.
Я сама ахрененная девушка школы и Китая.
Я медленно раскачивалась на турнике вниз головой, и с каждым движением это осознание становилось все ярче, все неоспоримее.
Именно я свечусь на обложках журналов. Не какая-то прилизанная, послушная кукла, а я — со своим дерзким взглядом, своей взрывной прической, своей ядовитой улыбкой. Меня не любят за доброту или скромность. Меня восхищают за мое сумасшествие. За мою силу. За мою безбашенную, опасную натуру.
Меня любит мама. Сильнейшая женщина, которую я знаю. Она, со всей своей яростью и болью, выбрала меня. Она построила для меня империю.
Меня любит брат. Мой twin flame. Мой союзник в этой войне под названием жизнь. Он, со своим взрывным характером, принял меня всю, без остатка. Он никогда не пытался меня изменить.
И обязательно найдется тот, кто выдержит мой ураган.
Может, это будет не Лэнь. Может, его путь лежит в сторону спокойствия и тишины, которых я никогда не смогу ему дать. И это... нормально. Это его выбор. И я должна уважать его. Так же, как я хочу, чтобы уважали мой.
Но если не он, то кто-то другой. Кто-то, кто увидит во мне не бремя, не проблему, а силу. Кто-то, у кого хватит смелости не тушить мой огонь, а разжечь его еще сильнее. Кто-то, кто будет стоять рядом со мной, а не прятаться от моей бури.
Я медленно подтянулась и спрыгнула с турника на пол. Тело болело, руки были в ссадинах, но дух был спокоен. Впервые за долгие дни.
Я подошла к зеркалу. Мое лицо было раскрасневшимся, волосы взъерошены, в глазах стояла тень усталости, но теперь в них также горела решимость. Тот огонек, что Линлин пыталась разжечь, наконец занялся.
Я — Рина Нишимура. Наследница Терновой Королевы и Взрывного Героя. И я не собираюсь больше извиняться за то, кто я есть.
Я повернулась и вышла из комнаты. Мне нужно было найти Кацуми. Он все еще был там, в своей ярости, в своей боли. И он нуждался во мне. Не в слабой, плачущей сестре, а в сильной, в той, что способна быть его отражением и его противовесом.
Мы были двумя частями одного целого. И если одна часть нашла свой путь к принятию, то должна была помочь найти его и другой.
Я пошла по коридору к его комнате, чувствуя, как с каждым шагом во мне растет незнакомая, но прочная уверенность. Буря не утихла. Она все еще бушевала. Но теперь я знала, как держать штурвал. Я была не ее жертвой, а ее капитаном.
И это меняло все.