Глава 14. Пропасть между друзьями
Кацуми
Следующее утро было обманом, вывернутым наизнанку и натянутым на каркас привычного ритуала. Мы с Риной шли в школу, словно ничего не произошло. Словно вчерашний вечер не разорвал невидимую оболочку нашего мира, не вывернул наружу все его гнилое нутро. Мы шли молча, плечом к плечу, и это молчание было громче любого разговора. Оно было наполнено гулом невысказанной ярости, щемящей боли и того леденящего осознания, что ничего уже не будет по-старому.
Мы отсидели первый урок — историю геройства. Голос учителя был далеким и бессмысленным гулом, будто доносился из-под толстого слоя воды. Я смотрел в окно на серое, затянутое смогом небо Шанхая и чувствовал, как под кожей ползают мурашки. Каждая клетка моего тела была натянута, как струна, готовая лопнуть от первого же прикосновения. Я видел, как Рина, сидящая через ряд, механически вела конспект, но ее взгляд был пустым и отсутствующим. Она сломана. Моя сестра, мое огненное отражение, была сломлена не взрывами или злодеями, а горькой, банальной правдой о человеке, чью кровь мы носили в себе.
Звонок на перемену прозвучал как выстрел. Рина поднялась с места, ее движения были медленными, почти автоматическими. Линлин, словно тень, тут же оказалась рядом, взяла ее за руку и куда-то повела, вероятно, чтобы выслушать новый виток драмы нашей чокнутой семейки. Я наблюдал, как они удаляются, и что-то острое и холодное сжалось у меня в груди.
— Пойдем, — бросил я Лэню, который уже стоял рядом. — На задний двор. К автоматам.
Он кивнул, его обычно спокойное лицо было омрачено пониманием. Он все видел. Он всегда все видел.
Мы шли по шумным коридорам, и я чувствовал себя чужим в этой толпе беззаботных идиотов. Их смех, их глупые шутки, их сиюминутные заботы — все это было частью другого, простого мира, к которому мы с Риной никогда не принадлежали. Мы были детьми терновника и взрыва, рождены в хаосе и для хаоса.
По пути, краткими, рублеными фразами, я выложил ему все. О Кайто. О его истинном лице. О фотографии. О нашем отце. Бакуго Кацуки. Герое номер один. Моральном уроде, который предпочел славу собственным детям.
Лэнь слушал, не перебивая. Его лицо становилось все более мрачным. Когда я закончил, он лишь покачал головой.
— Получается, ваш отец — моральный урод и герой номер один. Интересно.
— До жути, — я фыркнул, подходя к автомату с едой. — Мне плевать. Я теперь еще больше его ненавижу.
Я тыкал в кнопки, выбирая самый острый, самый обжигающий соус и безвкусный хот-дог. Мне нужно было что-то, что перебьет горечь на языке, что сожжет изнутри и отвлечет от боли, пожиравшей мою душу.
— Ты жесток, — тихо сказал Лэнь, получая свое клубничное молоко. Этот невинный, сладкий напиток в его руках вдруг показался мне символом всего того простого и правильного мира, от которого нас отгородили.
— Неа. Я реалист, — я откусил кусок хот-дога. Острота соуса тут же обожгла язык, но это была хорошая боль. Четкая и понятная. — Я не хочу его видеть и знать. Хотя... — я усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего веселого. — Хочу увидеть его и плюнуть ему в лицо и сказать «chuugoku no chichi he youkoso».
Лэнь фыркнул, коротко и беззвучно. Это был скорее выдох отчаяния, чем смех.
И в этот момент мой взгляд упал на них. Рина и Линлин сидели на скамейке под цветущей вишней. Линлин держала Рину за руку, а моя сестра... моя яростная, неукротимая сестра... грустно улыбалась. Эта улыбка была хуже любых слез. Она была капитуляцией. Признаком того, что ее огонь начал угасать, залитый чужими сомнениями и собственной болью.
Сука.
Слово пронеслось в моем сознании, белое и горячее, как раскаленный металл. Я ненавижу видеть свою сестру в таком состоянии. Я сожгу весь мир, весь этот чертов Шанхай, всю Японию, лишь бы сестренка снова стала прежней — безумной, дерзкой, пылающей.
Я повернулся к Лэню. Ярость, которую я держал в узде все утро, все эти часы фальшивого спокойствия, вырвалась наружу. Она поднялась из самой глубины, из того темного места, где жил мой внутренний психопат, и выплеснулась через край.
— Долго будешь обрабатывать мою сестру? — мой голос прозвучал низко и хрипло, почти как рык. — Учить ее морали и правильности?
Лэнь вздрогнул и отступил на шаг. Его глаза расширились.
— Кацуми, что ты... — начал он, но я его перебил. Поток моей ярости был неостановим.
— Ты видел ее? — я резко кивнул в сторону Рины. Каждый мускул моего тела был напряжен до предела. Я чувствовал, как по рукам побежало знакомое тепло, а в воздухе пополз сладковатый запах гари. — Видел, во что ты ее превращаешь своими полумерами, своей трусостью? Она — ураган! Она — огонь! А ты... ты пытаешься задуть ее, как свечку. Ты хочешь, чтобы она стала тихой, удобной, как твое чертово клубничное молоко? Чтобы она не взрывала твой идеальный, выстроенный по линеечке мирок?
Я сделал шаг к нему, и он инстинктивно отступил еще. Запах гари стал гуще. Мои кулаки сжались так, что костяшки побелели.
— Она не для тебя, Лэнь. Она слишком... много. Для такого как ты. Она будет жечь тебя каждый день, она будет рвать в клочья твое спокойствие. И вместо того чтобы принять это, ты читаешь ей лекции. Ты заставляешь ее сомневаться в себе. Смотреть на себя и видеть... это. — я снова резко кивнул в сторону Рины с ее жалкой, несвойственной ей улыбкой. Эта улыбка резала меня по живому, острее любого тернового шипа.
Лэнь отступил еще на шаг, его лицо побледнело. Но в его глазах, помимо страха, вспыхнул и ответный огонь. Тот самый, что я иногда видел в нем, когда он достигал предела.
— Ты вообще слышишь себя? — его голос дрожал, но не от страха, а от нарастающей, холодной ярости. — Ты обвиняешь меня в том, что я пытаюсь ее изменить? А ты? Ты что делаешь? Ты поощряешь ее худшие черты! Ты хочешь, чтобы она стала копией тебя! Холодным, безжалостным психопатом, который решает все проблемы взрывами!
Он сделал шаг вперед, и теперь мы стояли почти нос к носу. Его спокойствие было обманчивым, как тонкий лед над бездной.
— Ты видишь, что она несчастна? Что она разрывается между тем, кто она есть, и тем, кем, как она думает, ее хотят видеть! И ты... ты толкаешь ее в пропасть! Потому что сам боишься в нее смотреть! Боишься увидеть, что под всеми этими взрывами и ухмылками скрывается обычная девчонка, которой тоже может быть больно!
Я смотрел на него, и чувствовал, как что-то темное и рациональное, мой внутренний психопат, медленно, но верно завладевает моим телом. Он был холоден. Абсолютно. Он видел ситуацию с кристальной, безжалостной ясностью. И он знал, что Лэнь не прав. Неправ настолько, что это было почти смешно.
Он не понимал. Он никогда не поймет. Он вырос в тепле и безопасности, с родителями, которые его любили, с сестрой, которую оберегали. Он не знал, каково это — родиться с огнем в жилах и шипами вместо сердца. Он не знал, каково это — быть ребенком легенды и призрака, быть наследником силы, которая могла как созидать, так и уничтожать.
Рина не «разрывалась». Она была цельной. Цельной в своем безумии, в своей ярости, в своей всепоглощающей, собственнической любви. Да, она была сумасшедшей. Но это была Рина. Такая, какая она есть. Такая, какой ее создали гены и обстоятельства. И она была чертовски прекрасна в своем необузданном, диком великолепии. Как и наша мать. А разве наша мать — плохой человек? Нет. Она — сила природы. Она — буря, которую нельзя приручить, можно только пережить. И мы, ее дети, были такими же.
Лэнь знал нас с детства. Вот уже пятнадцать лет он был рядом. И за все эти пятнадцать лет он так и не смог принять нас целиком. Он любил наши улыбки, наше обаяние, нашу силу. Но он боялся нашей тьмы, нашего гнева, нашей готовности переступить любую черту. Он хотел вырвать из нас только светлые части, а остальное выбросить, как мусор.
«В пропасть?» — мысленно усмехнулся я. Он действительно так думал. Он верил, что есть «правильный» путь, и что мы с Риной с него свернули. Он не понимал, что мы шли своей собственной дорогой, по краю пропасти, может быть, но это был наш путь. И мы были сильнее любого, кто пытался идти по проторенной тропе.
— В пропасть? — наконец прозвучал мой голос. Он был тихим, но в нем звенела сталь. — Она не такая? Думай так дальше, Лэнь. Живи в своем мире фантазий и спокойствия.
Я снова сделал шаг вперед, заставляя его отступить к стене. Запах гари стал почти осязаемым. Мои ладони начали дымиться.
— Потому что обязательно найдутся тот, кто будет класть мир к ее ногам, относиться к ней как к богу. Кто примет ее всю. Со всеми ее взрывами и шипами. Кто не будет пытаться ее «исправить».
Я посмотел ему прямо в глаза, в эти честные, испуганные, но все еще полные убежденности глаза.
— Но хотя бы просто признай для себя, что она тебе не безразлична. Потому что если ты врешь себе, ты врешь и ей. А она... — я снова бросил взгляд на Рину, и мое сердце сжалось, — ... она этого не заслуживает. Она заслуживает правды. Даже если эта правда — то, что ты слишком слаб, чтобы быть с ней.
Я видел, как мои слова бьют в цель. Видел, как его уверенность трескается, как в его глазах мелькает боль и сомнение. Но было уже поздно. Моя ярость нашла выход. Она требовала действия. Деструкции.
Я развернулся и, не сказав больше ни слова, пошел прочь. Я шел по школьному двору, и мир вокруг меня плыл, как в дурном сне. Я видел испуганные лица одноклассников, чувствовал их взгляды на своей спине. Мне было плевать.
Я дошел до пустого тренировочного поля и, наконец, выпустил то, что копилось во мне все это время. Я поднял руки и выпустил в небо сгусток чистой, неконтролируемой энергии.
Оглушительный взрыв потряс воздух. Оранжево-багровый шар огня на секунду затмил тусклое солнце, осыпая землю искрами и пеплом. Грохот отозвался в моих костях, заглушив на мгновение гул в ушах.
Я стоял, тяжело дыша, и смотрел, как черный дым медленно поднимается в серое небо. Это не принесло облегчения. Боль никуда не ушла. Ярость никуда не делась. Но теперь, по крайней мере, она была видимой. Осязаемой. Как и все в нашей жизни.
Я знал, что ничего не закончилось. Это было только начало. Начало войны. Войны за душу моей сестры. Войны с прошлым, которое наконец-то настигло нас. И войны с самими собой.
И я был готов. Я был Кацуми Нишимура. Сын Терновой Королевы и Призрака Взрыва. И я не собирался сдаваться. Никому. И никогда.