Глава 13. Признание самой себе
Рёна
Дверь закрылась за детьми, и в кабинете воцарилась тишина, густая и тяжелая, как свинец. Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и провела рукой по лицу, ощущая ледяную усталость в каждой клетке. Адреналин, что все это время поддерживал меня, ушел, оставив после себя лишь пустоту и сосущую тоску под ложечкой.
— Я ужасная мать, — произнесла я в тишину, не обращаясь ни к кому конкретно.
Кайто, все еще стоявший у окна, хмыкнул.
— Брось. Ты их защищала. Все эти годы. Ты построила им крепость и отгородила терновником от всего мира. Даже от правды. Особенно от правды. — он повернулся ко мне, его невзрачное лицо было серьезным. — Но даже так... Рёна. Я не пойму одного. Ты выглядишь так, будто сожалеешь о том, что... ну, скажем так, не сказала ему в тот проклятый день «останься».
Я не ответила сразу. Вместо этого я потянулась к верхнему ящику стола, отодвинула папки с отчетами и достала оттуда плоскую пачку дорогих сигарет и тяжелую серебряную зажигалку. Я не была курильщицей. Никогда не была. Но в самые трудные моменты, когда усталость и груз ответственности начинали давить так, что нечем было дышать, я позволяла себе эту слабость. Дети не знали об этом... наверное. Кацуми, с его дотошностью, возможно, учуял бы запах, но никогда не подавал вида. Рина же была слишком поглощена своей драмой.
Я ловко прикурила, вдохнула дым, позволив ему обжечь легкие, и медленно выдохнула, наблюдая, как табачный туман клубится в луче света от настольной лампы.
— Я выгляжу как уставшая мать, — сказала я, глядя на сигарету. — Знаешь ли, два пятнадцатилетних подростка, каждый день выкидывающие какие-нибудь трюки, достаточно выматывают. Особенно если они проявляют жестокость к однокурсникам. — я снова затянулась. — Но я не жалуюсь. Они росли в такой среде под названием «Терновая Королева». Они видели, как их мать соблазняет и калечит злодеев с улыбкой на лице. Они впитали это с молоком. Их моральный компас сломан, Кайто. И я знаю, что я сломала его. Но я не знаю, как починить, не сломав их самих.
— Однако, — я посмотрела на него через дым. — Я не скучаю по Кацуки. Никогда не скучала как по тому, кого любила. У нас не было такой любви. Была... аддикция. Взаимная, разрушительная. Я скучаю даже сейчас по нашим сумасшедшим битвам, столкновениям... столкновениям в постели...
— Можно без подробностей? — Кайто скривился, поднимая руки в защитном жесте.
Я усмехнулась, выдохнув дым в его сторону.
— Уж прости. Старые привычки. — я потушила сигарету, хоть она была и не допита. Мне хватило. — Я никогда на него не злилась, что он, как все говорят, бросил меня. Мы не встречались. Мы не оглашали друг другу чувства. Не было никаких обещаний. Рина довольно похожа на меня в ее возрасте. Если ты помнишь, я очень заядло подкатывала к парням.
— Да, — Кайто фыркнул. — И тут же их кидала. Как только они начинали всерьез привязываться. И одна из жертв стоит перед тобой.
Я дернула бровями, вспоминая. Да, было дело. Несколько раз я использовала Кайто и его причуду, чтобы отвадить от себя слишком настойчивых поклонников. Он перевоплощался в какого-нибудь мифического уродливого бойфренда, и проблема решалась.
— Как я уже говорила, я была человеком свободной души, — пожала я плечами. — Я не хотела обязательств, оков. И детей не планировала лет эдак до тридцати, как минимум. Когда он мне сказал, что выбирает карьеру, я действительно почувствовала себя... свободной. Я была искренне рада, что эта студенческая интрижка, эта глава моей жизни, наконец закрыта. Не было ни слез, ни истерик. Было облегчение.
Я встала и подошла к окну, глядя на ночной город. Огни Шанхая были похожи на россыпи алмазов на черном бархате.
— Конечно, я не планировала уезжать. Но когда узнала о беременности... — я замолчала, вспоминая тот день. Две полоски. Холод внутри. Не страх, а скорее... оцепенение. — Я решила свалить подальше от Японии. От его мира. От его тени. Чтобы никто не тыкал в меня пальцем, не жалел «брошенную героиню». Чтобы никто не говорил моим детям, что их отец не хотел их. Я хотела дать им чистый лист. И... я никогда не собиралась препятствовать их общению. Но при одном условии — если дети сами этого захотят. Их желание должно быть на первом месте.
Я повернулась к Кайто, опершись о стекло.
— И мне плевать, чего там хотел или не хотел Кацуки. Если дети однажды придут ко мне и скажут: «Мама, мы хотим узнать отца», я возьму телефон, наберу его номер — да, я его знаю, я всегда его знала, — и спрошу: «Кацуки, наши дети хотят тебя видеть. Ты хочешь их?» И если он скажет «да»... пусть так и будет. Пусть встречаются, общаются. Но если он скажет «нет»... или, что более вероятно, начнет мямлить что-то о карьере, о неудобном времени... — я улыбнулась своей самой холодной, терновой улыбкой, — ... то все останется так, как было. Они будут знать правду. Весь этот, с позволения сказать, «цирк» сегодня был нужен, чтобы они узнали ее из моих уст, а не из каких-то сплетен или его внезапного появления. Чтобы они знали, что я не лгала. Я просто... откладывала.
Кайто слушал меня, засунув руки в карманы.
— Жестко.
— Реалистично, — поправила я его. — Я не романтик. Я реалист. И я знаю Кацуки. Он не изменился. Он все тот же одержимый карьерой упрямец. И если бы я позволила ему войти в нашу жизнь, это принесло бы только боль. Он бы пытался их переделать, подчинить, вписать в свое идеальное представление о жизни. А они... они не подчиняются. Они — Нишимуры.
— А ты? — спросил Кайто тихо. — Ты действительно не оставила ему выбора? Не дала ни единого шанса? Даже когда узнала, что беременна?
Я посмотрела на него, и впервые за весь вечер в моих глазах не было ни ярости, ни насмешки. Только усталая правда.
— Какой шанс, Кайто? Позвонить и сказать: «Привет, помнишь меня? Та самая стерва с терновником. Так вот, у нас будет ребенок. Точнее, двое. Поздравляю, папа»? И что бы он сделал? Бросил бы все и примчался? Нет. Он бы запаниковал. Стал бы искать выход. Возможно, предложил бы деньги. Или, что хуже, почувствовал бы себя обязанным. Я не хотела быть его обязательством. Не хотела видеть в его глазах не любовь, не страсть, а долг. Для меня это было бы унизительнее, чем просто уйти.
Я отошла от окна и снова села за стол.
— Я выбрала самый чистый, самый простой путь. Для всех. Может, это и эгоистично. Но это мой выбор. И я несу за него ответственность. В одиночку.
Кайто покачал головой, но не в осуждение, а с каким-то странным уважением.
— Ты всегда была чертовски принципиальной, Рёна. Даже когда эти принципы грозили тебе же боком.
— Это называется характер, дорогой. Не у всех он удобный.
Мы помолчали. Гул города за окном был единственным звуком, нарушающим тишину.
— И что теперь? — спросил Кайто. — Они знают. Что будет дальше?
— А что должно быть? — я пожала плечами. — Они переварят это. Как переварили все остальное в своей жизни. Они сильные. Сильнее, чем я в их возрасте. Они пойдут вперед. А я... я буду смотреть, как они идут, и готова буду подставить им спину, если они оступятся. Или выпустить шипы, если кто-то попытается им навредить. Как и всегда.
Я посмотрела на дверь, за которой скрылись мои дети. Мои взрывные, жестокие, прекрасные дети. Они были моим самым большим сожалением и моей самой большой гордостью. И я знала, что какой бы путь они ни выбрали, с их отцом или без, они пройдут его с высоко поднятой головой. Потому что они были моими. И в этом была и моя вина, и мое оправдание.
— Ладно, — Кайто хлопнул себя по бедрам. — С меня на сегодня хватит семейных драм. Я пойду. Приду в понедельник, как договаривались?
— Приходи, — кивнула я. — И, Кайто... спасибо. За... за все. И за этот цирк в том числе. Как бы идиотски это ни было.
Он ухмыльнулся.
— Всегда рад помочь, королева. Всегда рад.
Он вышел, и я снова осталась одна. В тишине кабинета, с грузом правды на плечах и с горьким привкусом табака и прошедших лет во рту. Но также и с облегчением. Правда была сказана. Стены все еще стояли. И мы все еще были внутри. Вместе. И пока это было так, все остальное не имело значения.