Глава 12. Тайна раскрыта
Рина
Школа. Академия «Восходящий Дракон». Рассадник будущих героев, генетически модифицированных эгоистов и скуки, способной убить слона. Я сидела за партой, уперев подбородок в ладонь, и делала вид, что внимательно слушаю старого зануду Ванга, бубнящего что-то о тактике командной работы. Его голос был ровным, монотонным, как гудение сломанного кондиционера.
Но мой взгляд был прикован не к доске, испещренной стрелочками и схемами, а к затылку, сидящему двумя рядами впереди. К затылку Лэня. Его темные, чуть вьющиеся волосы, аккуратно подстриженная шея, линия плеч под простой хлопковой футболкой... Я следила за каждым его движением. Как он наклонился, чтобы что-то записать. Как провел рукой по волосам, откидывая непослушную прядь. Как он обернулся и что-то шепнул своей соседке, улыбнувшись той своей, спокойной, сводящей с ума улыбкой.
Мои пальцы непроизвольно сжали край учебника так, что бумага смялась. Соседка. Довольная, розовощекая дура, которая посмела заставить его улыбнуться.
— Ты весьма скрытна, Рина, — тихий, насмешливый голос прозвучал справа.
Я медленно перевела взгляд на Линлин. Она, прикрывшись учебником, с невозмутимым видом подкрашивала губы блеском, глядя в крошечное зеркальце.
— Тише, — прошипела я, не меняя положения. — У меня геройская операция.
Линлин громко щелкнула крышечкой блеска и захлопнула зеркальце с таким треском, что несколько учеников обернулись.
— Мм... геройская операция или все же попытка сделать в голове моего брата дырку? — она подняла на меня бровь, ее глаза блестели от веселья.
Я наконец оторвалась от созерцания Лэня и повернулась к ней. Воздух вокруг нас стал гуще.
— Это уж всяко лучше, чем думать о том, что мы возможно видели нашего отца, — выпалила я, и тут же пожалела.
Улыбка с лица Линлин исчезла. Ее взгляд стал серьезным, сочувствующим. Это было в тысячу раз хуже.
— Рина... — начала она.
— Забудь, — я резко отвернулась, уставившись в окно. За ним был безмятежный школьный двор, цветущие вишни и ученики младших классов, беззаботно гоняющие мяч. Другой мир. Мир, где отцы не были призраками, а матери не бились головами об стол от ярости.
Мысль о вчерашнем дне, о том светловолосом ублюдке с алыми глазами, жгла меня изнутри. Кайто. Имя было как заноза. Он был ключом. Ключом к двери, которую мама держала наглухо закрытой. И этот ключ имел лицо нашего отца. Наше лицо.
Звонок на перемену прозвучал как избавление. Я вскочила с места, сгребла свои вещи и, не глядя ни на кого, вышла в коридор. Шумная толпа обступила меня, но я прошла сквозь нее, как нож сквозь масло. Мое имя шептали, на меня смотрели, но сегодня мне было плевать. Обычно я наслаждалась этим вниманием, как кошка на солнышке. Сегодня же каждый взгляд казался обвинением.
Я направилась в самый дальний угол школы — к большим окнам, выходящим на тренировочные площадки. Здесь было тише. Я прислонилась лбом к прохладному стеклу, закрыв глаза. В ушах стоял гул. Гул ярости, страха и того назойливого, унизительного желания, что я испытывала к Лэню.
— Рина.
Я вздрогнула. Это был его голос. Я обернулась. Лэнь стоял в паре шагов от меня, его руки были засунуты в карманы джинсов. Его лицо было невозмутимым, но в глазах я увидела тень беспокойства.
— Что? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
— С тобой все в порядке? — он сделал шаг вперед. — Ты выглядишь... взволнованной.
«Взволнованной». Словно я какая-то нервная барышня, а не бомба замедленного действия.
— Со мной все прекрасно, — я фальшиво улыбнулась. — Просто наслаждаюсь видом. И одиночеством.
Он не уходил. Он изучал мое лицо, и под его взглядом мне хотелось либо закричать, либо прижать его к себе.
— Это из-за вчерашнего? — спросил он тихо. — Из-за того парня?
Мое сердце заколотилось. Так он все-таки заметил. Заметил мое состояние.
— А тебе какое дело? — я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть холодной. — Решил проявить заботу? Как настоящий герой?
Его губы сжались.
— Не надо так, Рина. Я твой друг.
— Друг? — я рассмеялась, и смех прозвучал горько. — Друзья не играют в кошки-мышки. Друзья не отступают каждый раз, когда ты делаешь шаг навстречу.
— Потому что твои «шаги навстречу» обычно заканчиваются взрывами и больничными! — его голос наконец сорвался. Он провел рукой по волосам. — Черт, Рина, я не знаю, как с тобой быть! Ты либо пытаешься контролировать каждый мой вздох, либо флиртуешь с кем попало, чтобы заставить меня ревновать! Я устал от этой игры!
— Это не игра! — я крикнула, забыв о том, что мы в школе. Несколько учеников обернулись. Мне было плевать. — Это я! Я не умею по-другому! Если я что-то хочу, я это беру! Так меня научили!
— Научили быть тираном? — он покачал головой, и в его глазах я увидела не злость, а усталость. Такую глубокую, что мне стало страшно. — Я не вещь, Рина. И я не хочу быть завоеванным. Я хочу... — он запнулся.
— Чего? — прошептала я, мои ногти впились в ладони. — Чего ты хочешь, Лэнь?
Он посмотрел на меня, и его взгляд был полон такой боли и смятения, что у меня перехватило дыхание.
— Я не знаю, — честно сказал он. — Но не этого.
Он развернулся и ушел. Просто ушел. Оставив меня одну у окна, с камнем на душе и с огнем в крови.
Я стояла, не двигаясь, пока звонок не возвестил об окончании перемены. Ученики повалили в классы, а я все стояла, глядя в пустоту. Его слова жгли меня сильнее любого взрыва. «Тиран». «Устал». «Не хочу быть завоеванным».
Внезапно чье-то прикосновение к моему плечу заставило меня вздрогнуть. Я резко обернулась, готовая выпустить взрывы.
Это была Линлин. Ее лицо было серьезным.
— Пошли, — сказала она просто. — Урок истории. И не вздумай взрывать класс. Папа убьет меня, если нам снова выставят счет за ремонт.
Она взяла меня за руку и потащила за собой. Ее прикосновение было прохладным и успокаивающим. Я позволила ей вести себя, как зомби.
Мы сели на задние парты. Лэнь сидел впереди, и его спина была ко мне. Он не оборачивался ни разу.
Учитель истории, госпожа Чжан, начала рассказывать о Войне с Шигараки. О героях, павших в бою. О жертвах. О том, как рушился старый мир и строился новый. Я смотрела на портреты героев на стене. На Деку. На Ледяного Парня. На Взрывного... я отвернулась. Даже думать об этом было больно.
Мой телефон завибрировал в кармане. Украдкой я достала его. Сообщение от Кацуми.
«Он придет в четыре. Мама сказала.»
Коротко. Без лишних слов. Как и полагается солдату перед битвой.
Я посмотрела на время. Час дня. Три часа до встречи с призраком. Три часа до того, как мы, возможно, узнаем правду.
Остаток учебного дня прошел в каком-то тумане. Я механически отвечала на вопросы, писала в тетради, но мой мозг был где-то далеко. Я ловила на себе взгляды одноклассников. Одни смотрели с восхищением, другие — со страхом, третьи — с завистью. Они видели дочь Терновой Королевы. Звезду журналов. Красивую, опасную девушку. Они не видели ту часть меня, которая была напугана и сбита с толку. Ту часть, которая хотела, чтобы Лэнь просто обнял ее и сказал, что все будет хорошо. Ту часть, которая боялась встречи с человеком, чье лицо было копией ее собственного.
Когда наконец прозвенел последний звонок, я собрала вещи и вышла из класса первой, не оглядываясь. Кацуми ждал меня у выхода. Его лицо было каменной маской, но в алых глазах бушевала та же буря, что и во мне.
— Готова? — спросил он, когда мы вышли на улицу.
— Нет, — честно ответила я.
— Я тоже.
Мы пошли домой. Наше молчание было громче любых слов. Мы шли по улицам Шанхая, но не видели его. Мы видели только лицо того человека. Кайто. И за ним — лицо другого. Призрака. Нашего отца.
И я знала, что каким бы ни был ответ, который мы получим сегодня, он навсегда изменит нашу жизнь. И я боялась этого изменения больше, чем любого злодея, которого мне приходилось побеждать. Потому что со злодеями все было просто. Их можно было взорвать. А с правдой... с правдой все было гораздо сложнее.
Мир сузился до ленты асфальта под ногами. Гул Шанхая, крики торговцев, визг тормозов — все это доносилось до меня как из-за толстого стекла, приглушенное и бессмысленное. Внутри же стоял оглушительный грохот. Грохот от слов Лэня. От того взгляда усталого разочарования, который он бросил мне перед тем, как уйти. И самый громкий звук — это яростный стук моего собственного сердца, выбивавшего в висках один и тот же вопрос: «Почему?»
Мы шли молча. Кацуми — чуть впереди, его плечи были напряжены, руки глубоко в карманах куртки. Он всегда чувствовал мое состояние. Мы были двумя половинками одного взрыва, связанные не только кровью, но и общей яростью, общим безумием и этой глубоко запрятанной, постыдной болью, которую мы никогда не признавали вслух.
Мы свернули в более тихий переулок, где высокие стены хоть ненамного гасили городской шум. И тут я не выдержала. Слова, надломленные и слабые, вырвались наружу, прежде чем я успела их проглотить.
— Почему.. — мой голос предательски дрогнул. Я стиснула зубы, ненавидя эту трещину в своей броне. — Почему Лэнь так относится ко мне?..
Кацуми остановился. Он не обернулся, давая мне шанс собраться. Но у меня не получалось. Слезы, горячие и унизительные, подступили к глазам, застилая все пеленой. Я изо всех сил сжала лямку рюкзака, впиваясь пальцами в грубую ткань, и уставилась в трещину на асфальте. Ненавижу. Ненавижу эту часть себя. Эту слабую, дрожащую девчонку, которая пряталась за взрывами и дерзкой ухмылкой.
— Разве я.. разве я не заслуживаю чувств? — прошептала я, и этот жалкий шепот резанул слух сильнее любого крика.
Кацуми медленно повернулся. Его лицо, обычно искаженное саркастической усмешкой или чистой яростью, было серьезным. Его алые глаза, точная копия моих, изучали меня, видели насквозь.
— Ты начинаешь не с того конца, — сказал он, его голос был ровным, без привычной насмешки. — Ты спрашиваешь, что с тобой не так. А надо спрашивать, что не так с ним.
— Что с ним может быть не так? — я с силой смахнула предательскую слезу, оставив на коже жгучую полосу. — Он нормальный. А я... я психопатка. Он так и сказал. Не этими словами, но... он прав.
— Он трус, — отрезал Кацуми. Так просто и уверенно, что меня на секунду отрезвило.
— Что?
— Ты слышала. Он боится. Не тебя. А того, что ты в нем вызывает. Ты — ураган, Рина. А он строит себе тихую, безопасную пристань. Ты врываешься в его жизнь и требуешь, чтобы он полюбил бурю. Это пугает любого нормального.
— Но я же не прошу его стать как я! — я развела руками, чувствуя, как голос снова закипает. — Я просто хочу... чтобы он был рядом. Смотрел на меня так, как я на него.
— А как ты на него смотришь? — Кацуми скрестил руки. — Как на свою территорию. Которую нужно пометить и защитить от всех. Ты не предлагаешь ему партнерство. Ты предлагаешь кабалу. И он это чувствует.
— Это ложь! — я выкрикнула, и мой голос эхом отозвался в переулке. Прохожие обернулись, но мне было плевать. — Я люблю его!
— Твоя любовь похожа на объятия терновника, Рина! Она рвет и колет! Мама научила нас брать то, что хотим. Но она не учила нас, как хотеть кого-то. Как делиться. Как уступать. Этому нам негде было научиться.
Его слова попали прямо в цель, в ту самую незащищенную рану, что я так тщательно скрывала. Я всегда думала, что сила — это все. Что если я буду достаточно сильной, яркой, опасной, то получу все. Но Лэнь... он отталкивал мою силу. Он видел сквозь нее.
— А что мне делать? — мой голос сорвался на шепот, полный отчаяния. — Притвориться слабой? Начать вздыхать и строить из себя недотрогу? Это будет ложью!
— Я не знаю! — Кацуми тоже взорвался, его терпение лопнуло. Его ладони задымились, и он с силой сжал кулаки, гася пламя. — Черт, Рина, я не психолог! Я твой брат-психопат! Я умею взрывать, а не чинить сломанные чувства!
— Может, он просто не твой? — продолжил он, и его слова были как удары ножом. — Может, ты хочешь от него невозможного? Чтобы он принял тебя всю? Со всеми твоими взрывами и шипами? Но ты сама принимаешь его? Его право говорить «нет»? Его право бояться? Его право быть... нормальным?
— Я НЕ ХОЧУ НОРМАЛЬНОГО! — я закричала, и слезы, наконец, хлынули потоком, горячие и яростные. Я больше не могла их сдерживать. — Я хочу его! И я ненавижу его за то, что он заставляет меня чувствовать себя сумасшедшей! Ненавижу себя за эти слезы! Ненавижу все это!
Я стояла, дрожа, слезы текли по моему лицу, смывая тушь и оставляя черные дорожки. Я чувствовала себя абсолютно разбитой. Вся моя уверенность, все мое бравадство растворились в этом горьком, соленом потоке.
Кацуми смотрел на меня. Его собственное лицо исказилось от ярости и боли за меня. Он видел, как я сжимаюсь, как мои плечи трясутся от рыданий, которые я пыталась подавить.
И тогда он сделал то, чего не делал с тех пор, как мы были детьми. Он резко, почти грубо, шагнул ко мне и обнял. Не нежно. Не утешительно. А крепко, по-братски, так что у меня на мгновение перехватило дыхание. Его руки сомкнулись на моей спине, прижимая к своей груди.
Я замерла от неожиданности. Потом мое тело обмякло. Я уткнулась лицом в его куртку, впитав знакомый запах дыма, пота и чего-то родного. И я разрешила себе плакать. Тихо, но от всей души. Я вцепилась пальцами в ткань его куртки, и все мое отчаяние, вся злость и боль выходили наружу вместе со слезами.
Кацуми не говорил ничего. Он просто стоял и держал меня. Его сердце бешено колотилось. Я знала — он ненавидит видеть меня такой. Ненавидит Лэня за то, что тот довел меня до этого. Ненавидит мир, который требовал от нас быть другими.
— Ты не слабая, — наконец прорычал он мне в волосы. — Ты — чертова Терновая Королева в миниатюре. И если этот идиот не может этого понять, то это его проблема.
— Но это болит, Кацуми, — мой голос был приглушен его курткой. — Так сильно болит.
— Знаю, — он выдохнул. — Знаю. Но боль проходит. А сила — остается. Ты сильная. Всегда была. Мы справимся. С Лэнем. С этим ублюдком Кайто. Со всем. Вместе.
Он отстранился, держа меня за плечи, и посмотрел прямо в глаза. Мое лицо было заплаканным и размазанным, но в его алых глазах я увидела отражение собственной ярости. И своей воли.
— Сейчас у нас дела поважнее, — сказал он, и его ухмылка, хоть и слабая, вернулась. — Нас ждет призрак. Давай разберемся с ним. А потом... потом посмотрим на Лэня. Если захочешь, мы его похитим и запрем в подвале. Мама, я уверен, даст нам наручники.
Я фыркнула сквозь слезы, и это прозвучало одновременно жалко и смешно.
— Идиот.
— Психопатка, — парировал он, но в его голосе не было оскорбления. Была гордость.
Я вытерла лицо рукавом, оставив на ткани черные разводы. Дыхание выровнялось. Боль никуда не ушла. Сомнения остались. Но теперь я была не одна. Рядом был он. Мой брат. Мой союзник. Единственный человек в этом мире, который понимал меня без слов.
— Ладно, — сказала я, поднимая голову. Мой взгляд снова стал острым. Решительным. — Идем. Посмотрим, что за черт этот Кайто.
Мы снова пошли, но теперь наши шаги были увереннее. Мы больше не были просто напуганными детьми. Мы были командой. Наследниками Терновника и Взрыва. И мы шли навстречу прошлому, чтобы отстоять свое настоящее.
Мы вошли в дом. Прохладный, стерильный воздух привычно обволок нас, но сегодня он не приносил облегчения. Ли Мэй ждала нас в прихожей, ее безмятежное лицо было чуть более серьезным, чем обычно.
— Ваша мама ждет вас в кабинете, — сказала она мягко, но в ее глазах читалось предостережение. — И... гость уже здесь.
Я инстинктивно сжала руку Кацуми. Его пальцы тут же ответили мне таким же железным хваткой. Мы были одним целым, двумя частями одного взрыва, готового вот-вот детонировать.
Мы прошли по длинному коридору к маминому кабинету. Дверь казалась тяжелее и массивнее, чем всегда. Мы замерли перед ней, слушая собственное дыхание. Затем Кацуми, не отпуская моей руки, другой рукой резко толкнул дверь.
Он стоял там.
Тот самый Кайто. Со светлыми волосами, алыми глазами, собранными в хвост. Мама сидела за своим столом, ее лицо было скрыто ладонью. Ее поза выражала такую усталую ярость, что у меня похолодело внутри.
Нет... только не это... он...
— Привет, — произнес он на японском. Мы знали язык благодаря деду, но говорили на нем с трудом, предпочитая китайский. — Я Кайто. Ну... я уже представлялся, однако сделал это немного в своей манере...
Мы переглянулись с Кацуми. В его глазах бушевала та же смесь шока, гнева и страха, что и в моих.
— Они не верят тебе, — проговорила мама, не убирая руки с лица. Ее голос был приглушенным и усталым. — Заканчивай этот цирк.
Кайто вздохнул с преувеличенным сожалением.
— Как скажешь, королева.
И тогда он начал меняться. Это было похоже на то, как тает лед. Его черты лица поплыли, изменились, стали менее резкими. Рост уменьшился, плечи стали уже. Светлые волосы потемнели до грязно-каштанового цвета, стали короткими и редкими. Алые глаза потухли, сменившись на карие, скучающие. Перед нами стоял коренастый, ничем не примечательный японец лет тридцати с небольшим.
— Это — истинный облик Кайто, — сказала мама, наконец опустив руку. Ее лицо было маской холодного спокойствия, но в глазах я увидела отсвет той самой бури, что бушевала во мне. — Его причуда — «Хамелеон». Может на время принимать облик любого человека, которого видел, с некоторыми ограничениями.
— Вот, — Коренастый Кайто протянул нам свой паспорт. На фотографии был он — тот самый невзрачный японец. Имя: Кайто Хикигая.
— Но зачем вы устроили этот цирк? — спросил Кацуми, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Чтобы просто напугать нас?
Кайто почесал затылок, выглядея виновато.
— Школьная привычка, не более. — он пожал плечами. — Я перевоплотился в похожую на вас внешность. Скопировал внешность Кацуми. Немного добавил изюминку от себя, в виде собранных волос в хвост. Думал, будет забавно. Не хотел пугать.
— «Забавно»? — я не выдержала, и мой голос прозвучал резко. — Ты думал, это будет забавно — прийти к нам в образе нашего отца?
Воздух в кабинете сгустился. Мама напряглась. Кайто перестал ухмыляться.
— Подожди, малютка, я не...
— Он не был в образе вашего отца, — тихо, но четко сказала мама. Ее взгляд был прикован ко мне. — Он был в образе человека, похожего на вас. Потому что вы... вы очень похожи на него.
Сердце у меня в груди замерло, а затем заколотилось с удвоенной силой. Кацуми стоял, не двигаясь, как изваяние.
— Кто он? — прошептал он. — Как его зовут?
Мама смотрела на нас несколько долгих секунд, будто взвешивая что-то на невидимых весах. Затем она медленно повернула к себе монитор компьютера и сделала несколько кликов.
— Его зовут Бакуго Кацуки, — сказала она, и имя прозвучало в тишине кабинета как выстрел. Оно было странно созвучно имени моего брата. — Он герой. Номер один в Японии.
Она повернула монитор к нам.
И мир перевернулся.
На экране был он. Мужчина лет тридцати с лишним. Его светлые волосы были такими же взрывными и непокорными, как у Кацуми. Его алые глаза горели такой же яростной, неукротимой энергией. Резкие, дерзкие черты лица. Он смотрел в камеру с вызовом, с той самой ухмылкой, которую я так часто видела на лице своего брата. Это было... как смотреть в искаженное зеркало времени. На Кацуми через десять лет. На меня, но в мужском обличье.
Я услышала, как Кацуми резко выдохнул. Его рука все еще сжимала мою, но теперь он делал это так, будто искал опоры.
— Бакуго... Кацуки, — пробормотал он, как будто пробуя имя на вкус. Его собственное имя.
— Как... — я сглотнула комок в горле. — Как вы... познакомились?
Мама откинулась на спинку кресла, ее взгляд стал отстраненным, будто она смотрела в прошлое.
— В UA. Мы были однокурсниками. С первого дня мы... соревновались. Во всем. — на ее губах появилась та самая, хищная, но теперь еще и горькая улыбка. — Он был взрывным, ядовитым засранцем с манией величия. Я была стервой с терновником вместо души. Мы ненавидели друг друга. Или нам так казалось.
Она замолчала, глядя куда-то поверх наших голов.
— Мы постоянно сталкивались. На тренировках, на уроках, в коридорах. Каждая встреча была битвой. Но это была... особая битва. Мы понимали друг друга. Без слов. Мы были двумя сторонами одной монеты. Разрушительной и смертоносной.
Я видел, как Кайто тихо ухмыльнулся в стороне, вспоминая что-то свое.
— А я, — внезапно сказал Кайто, привлекая наше внимание, — был тем несчастным, кто постоянно оказывался между молотом и наковальней. Наши академии, UA и Шикэцу, регулярно проводили совместные тренировки. И эти двое... — он указал пальцем то на маму, то на экран с фотографией Бакуго, — всегда превращали их в личное побоище. Помню, однажды Рёна его так своими лозами опутала, что он три часа не мог пошевелиться, а он в ответ чуть не взорвал весь тренировочный полигон, пытаясь вырваться. Администрация потом неделю разбирала завалы.
Мама фыркнула, и в ее глазах на секунду мелькнула теплая искорка при воспоминании.
— Он сам виноват. Дразнил меня.
— А ты что делала? — парировал Кайто. — Шептала ему на ухо всякие сладости, пока он от ярости не начинал дымиться. Вы оба были невыносимы. Но черт возьми, вы были идеальными спарринг-партнерами. Никто больше не мог выдержать такой накал страсти. В прямом и переносном смысле.
— Страсти? — я не удержалась.
Мама посмотрела на меня, и ее улыбка стала мягче.
— Да, Рина. Страсти. Той самой, грубой, животной, что сжигает все на своем пути. Мы не умели быть нежными. Не хотели. Наши отношения... это была война, перетекающая в постель и обратно. Мы дрались, мы целовались, мы снова дрались. Мы понимали друг друга на уровне инстинктов. Мы и не хотели большего. Я не хотела на самом деле. Это было.. развлечение. Он был единственным, кто не боялся меня. Единственным, кого я не могла контролировать.
— А потом... — Кацуми заговорил, его голос был хриплым. — Потом была война.
Лицо мамы окаменело.
— Да. Война. Она всех нас изменила. Мы сражались бок о бок. И в этом аду... мы стали еще ближе. Мы были одним целым. Идеальным оружием. — она замолчала, глядя на свои руки. — А после войны... был выпуск. И одна последняя ночь. А на утро... он сказал, что выбирает карьеру. Что станет номером один. И что не сможет дать мне того, чего, как он думал, я хочу. Тишины. Покоя. Семьи.
В ее голосе не было обиды. Была констатация факта. Горького, но неоспоримого.
— И ты просто... отпустила его? — спросила я, не веря.
Она улыбнулась своей самой безумной, самой ядовитой улыбкой.
— А что мне оставалось? Умолять? Требовать? Я — Рёна Нишимура. Я не умоляю. Я сказала ему «прощай» и ушла. Опять же. Я не хотела чего то большего. На тот момент.. я была человеком с ветренной душой и бесконечным желанием свободы. А потом узнала о вас. И решила, что это моя жизнь. Мой выбор. И мое будущее. Я уехала сюда, чтобы построить все с нуля. Без него.
Мы стояли в оглушительной тишине, впитывая ее слова. История была жестокой, страстной и печальной. В ней не было места слабости или сожалению. Только сила, ярость и неизбежность.
— А он... — Кацуми снова заговорил, сжимая кулаки. Его ладони слегка дымились. — Он знает? О нас?
Лицо мамы стало непроницаемым.
— Нет. Не знал. Узнал десять лет назад, после того интервью, где я подтвердила о вашем существовании в весьма.. по Рёнски. Пришел к моему отцу, вашему деду, с требованием объяснений.
— И что? — я почувствовала, как по моей спине пробежали мурашки. — Что он сказал?
— Он был в ярости. Шокирован. Требовал правды. Но когда ему ее дали... он ничего не сделал. Не написал. Не приехал. Он принял это как данность. Как последствие своего выбора. — она пожала плечами, но в этом жесте была невероятная, леденящая душу горечь. — Он выбрал свою карьеру. Свой путь героя. И я выбрала свой. Мы оба получили то, что хотели.
Я смотрела на фотографию на экране. На этого яростного, дерзкого мужчину с нашими глазами. И впервые в жизни я почувствовала не просто ненависть. Я почувствовала... жалость. Жалость к нему. К тому, что он отказался от всего этого. От мамы. От нас. От этой безумной, взрывной, но такой живой истории.
— Он... — я сглотнула. — Он сейчас счастлив?
Мама рассмеялась. Коротко и беззвучно.
— Кто знает? Он номер один в Японии. Добился своего. Он построил свое агентство. У него есть друзья. Но счастлив ли он? — она посмотрела на нас, и в ее глазах было что-то неуловимое. — Я думаю, нет. Потому что счастье — это не только карьера и слава. Но это его путь. И мы не имеем к нему никакого отношения.
Кацуми молчал. Он смотрел на фотографию отца с таким сложным выражением лица, что я не могла его разобрать. Ненависть? Да. Но также и любопытство. И, возможно, капля того же сожаления.
Кайто наблюдал за всей сценой, и на его лице не было обычной насмешки. Было понимание.
— Ну что, — наконец сказала мама, выключая монитор. Изображение Бакуго Кацуки исчезло, оставив после себя лишь пустой экран и море невысказанных эмоций. — Теперь вы знаете. Это не оправдывает моего молчания. Но, надеюсь, объясняет его.
Она встала и подошла к нам.
— Вы — мои дети. Самые лучшие его части и самые лучшие мои. Вы — наше наследие. И я ни о чем не жалею.
Она обняла нас обоих. Ее объятия были крепкими, сильными, как и она сама. И впервые за долгое время я почувствовала не просто любовь. Я почувствовала... облегчение. Правда, какой бы горькой она ни была, была лучше, чем неизвестность.
Мы стояли втроем в тихом кабинете, а за окном темнел вечерний Шанхай. Наш мир только что перевернулся. Но мы все еще стояли. Вместе. И в этом была наша сила. Сила, унаследованная и от Взрыва, и от Терновника.
Дверь в комнату Кацуми закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая нас от мира взрослых с их сложными, разбитыми историями. Я прислонилась спиной к прохладной поверхности, пытаясь унять дрожь в коленях. Воздух в комнате брата был знакомым и безопасным — пахло озоном от недавней тренировки, дорогим одеколоном и чем-то неуловимо нашим.
Кацуми не зажег свет. Он стоял посреди комнаты, освещенный лишь мерцающими неоновыми огнями Шанхая, пробивавшимися сквозь панорамное окно. Его силуэт был напряженным. Он провел рукой по лицу, с силой, будто хотел стереть с себя только что увиденное и услышанное.
— Это пиздец, — прошипел он, и его голос, низкий и хриплый, был полон такой сконцентрированной ярости, что по моей коже побежали мурашки.
Это простое, грубое слово подвело итог всему, что творилось у меня внутри. Оно было как спичка, брошенная в бензин. Вся моя собранность, все напряжение, что я копила с момента той встречи в переулке, с момента разговора с Лэнем, с момента, когда этот ублюдок Кайто появился в нашей жизни — все это рухнуло в одно мгновение.
Я не сдержалась. Слезы хлынули ручьем, беззвучные, но отчаянные. Я не всхлипывала, как раньше. Это были тихие, горькие слезы полного опустошения. Я сползла по двери на пол, обхватив колени руками, и просто плакала, чувствуя, как с каждой слезой из меня вытекает злость, замешательство и та дурацкая, детская надежда, которую я, сама того не осознавая, все эти годы хранила где-то в глубине души.
Кацуми не двигался несколько секунд, наблюдая за моим тихим крахом. Потом его тень приблизилась. Он не сказал ни слова. Просто опустился на пол рядом со мной, прислонился спиной к двери и протянул руку. Я уткнулась лицом в его плечо, в грубую ткань его куртки, и дала волю слезам. Его рука легла мне на затылок, тяжелая и успокаивающая.
— Он... он настоящий, — выдохнула я, когда рыдания наконец поутихли, сменившись глухой, ноющей болью в груди. — Он не просто какая-то абстракция. У него есть имя. Лицо. Он... он существует.
— Да, — коротко бросил Кацуми. Его голос был ровным, но я чувствовала, как напряжены его мышцы. — Бакуго Кацуки. Герой номер один. — он произнес это имя с такой ядовитой насмешкой, что мне стало холодно. — Звучит гордо, не так ли? Достаточно гордо, чтобы бросить нас.
— Мама сказала... он выбрал карьеру, — прошептала я, все еще не в силах поверить. — Но мы... мы же его дети. Разве можно просто... выбрать что-то другое?
— Очевидно, что можно, — Кацуми фыркнул. Я почувствовала, как его ладонь на моей голове сжалась в кулак. — Если ты достаточно большой эгоистичный мудак. Он увидел нас, узнал о нас... и ничего не сделал. Просто принял к сведению и пошел дальше. Как будто мы — неудачный побочный эффект его великой судьбы.
Его слова ранили, потому что были правдой. Горькой, неудобной правдой. Я всегда представляла нашего отца как некоего монстра, исчадие ада, которое сбежало, потому что было слабым или злым. Но реальность оказалась банальнее и от того страшнее. Он был просто... человеком. Сильным, амбициозным, и мы оказались не в его планах.
— Он похож на нас, — тихо сказала я, отрываясь от его плеча и вытирая лицо. — Ты видел? Эти глаза... эти черты...
— Я видел, — голос Кацуми прозвучал жестко. — Я видел свое отражение лет через десять. И знаешь что? Мне не понравилось то, что я увидел. Потому что этот человек... он сдался. Он сбежал. А я... я никогда не сбегу. Ни от чего.
В его словах была такая железная решимость, что мне на секунду стало легче. Кацуми был моей скалой. Всегда.
— А мама... — я замолчала, пытаясь осмыслить ее историю. — Они... они любили друг друга? По-настоящему?
Кацуми помолчал, разглядывая узор из теней на потолке.
— По-своему. Да. Думаю, да. То, что она описала... это не просто страсть. Это было понимание. Они были двумя частями одного целого. Взрыв и Терновник. — он повернул ко мне голову, и в полумраке его алые глаза светились, как угли. — Но даже этого оказалось недостаточно. Его амбиции оказались сильнее.
— Она такая сильная, — прошептала я, и в моем голосе прозвучало восхищение, смешанное с болью. — Она одна родила нас. Одна подняла. Построила все это... А он... он просто продолжил гоняться за каким-то рейтингом.
— Он не «просто», — неожиданно резко сказал Кацуми. — Он стал номером один. В Японии. Это чертовски сложно. Но да. Он выбрал это. А мама выбрала нас.
Мы сидели в тишине, впитывая эту простую, но такую тяжелую истину. Нас выбрали. Нас. А не славу, не рейтинги, не признание толпы.
— Что мы будем делать теперь? — спросила я, чувствуя, как по мне снова пробегает дрожь. — Мы знаем. Мы видели его. Мы знаем его имя.
— Ничего, — Кацуми отрезал так же резко, как и мама. — Ровным счетом ничего. Он — часть прошлого. Нашего прошлого, которое нас бросило. Мы не будем бегать за ним. Мы не будем ничего требовать. — он повернулся ко мне, и его лицо в полумраке было похоже на лицо воина, готовящегося к битве. — Мы станем сильнее. Сильнее его. Сильнее всех. Мы построим свою империю здесь, с мамой. И однажды, возможно, он услышит наши имена и поймет, что потерял. И это будет нашей местью.
В его словах была своя, мрачная логика. Логика, которую я понимала. Это была не детская мечта о воссоединении. Это была ярость. Решимость доказать свою ценность тому, кто в ней усомнился.
— А Лэнь? — не удержалась я, возвращаясь к своей личной боли. — Он... он тоже испугается? Как наш отец? Увидит во мне бурю и сбежит?
Кацуми вздохнул, и в этот раз в его вздохе слышалась усталость.
— Рина... Лэнь — не наш отец. Он не сделал нам ничего плохого. Он просто... пытается выжить рядом с тобой. Дай ему время. Или не давай. Решай сама. Но не проецируй на него страх быть брошенной нашим отцом. Это несправедливо.
Он был прав. Снова прав. Моя одержимость Лэнем, мой страх потерять его — все это было тесно переплетено с той пустотой, что оставил после себя наш отец. Я боялась, что история повторится.
— Я не знаю, как быть другой, — призналась я, и голос мой снова задрожал. — Я не знаю, как любить без взрывов и шипов.
— А может, и не нужно, — Кацуми пожал плечами. — Может, нужно просто найти того, кто не боится получить порезы. Как мама нашла... ну, в общем, нашала того, кто ей подходил. На время.
Он встал с пола и протянул мне руку. Я взяла ее, и он поднял меня на ноги.
— Сегодня мы узнали правду. Горькую, дерьмовую, но правду. Теперь у нас есть выбор. Сломаться под ее тяжестью. Или использовать ее как топливо. Чтобы гореть ярче. Чтобы стать сильнее.
Он подошел к окну и уперся лбом в стекло, глядя на бесконечное море огней внизу.
— Я выбираю второе. Я стану величайшим героем, которого когда-либо видела эта страна. Таким, чтобы его имя, имя Бакуго Кацуки, помнили только потому, что он — отец Кацуми Нишимуры.
В его словах была такая непоколебимая уверенность, что моя собственная неуверенность начала отступать. Да. Это был наш путь. Не прощение. Не поиски. А превосходство.
Я подошла к нему и встала рядом, глядя на тот же город.
— А я... я перестану бегать за Лэнем. Если он захочет быть рядом, он найдет способ. А если нет... — я сжала кулаки, чувствуя, как в ладонях заструилось знакомое тепло, — ... то его потеря. Я — Рина Нишимура. Дочь Терновой Королевы. И мне не нужно ничьих разрешений, чтобы быть собой.
Кацуми посмотрел на меня, и в его улыбке наконец-то появилось что-то похожее на одобрение.
— Вот и все. Теперь ты говоришь как настоящая Нишимура.
Мы стояли у окна, два пятнадцатилетних титана, только что получивших в руки осколки своего прошлого. Это прошлое резало нам руки, но мы не отпускали его. Мы сжимали его крепче, превращая в оружие. В решимость.
Боль никуда не делась. Сомнения остались. Но теперь у нас была цель. Стать легендами. Чтобы тот, кто подарил нам жизнь и бросил ее, однажды пожалел о своем выборе.
И в этой мрачной, яростной решимости была наша странная, исковерканная версия надежды.