После нас - Только они || Бакуго Кацуки

Рёна

Прошло десять лет.

Кацуми, его пятнадцатилетнее, уже почти взрослое тело, напряглось в броске. Его правая рука, сжатую в кулак, рванулась вперед, ладонь раскрылась, и в воздухе сгустилась знакомая, яркая энергия.

Но он был слишком медленным. Слишком предсказуемым. Всегда атаковал в лоб, с той же яростной прямолинейностью, что и... нет. Я не позволила себе закончить эту мысль.

Я резко отдернула его за руку, рывком отбросив в сторону. В тот же миг там, где он только что стоял, прогремел взрыв. Небольшой, контролируемый, но достаточно мощный, чтобы оставить на полу тренировочного зала черную подпалину.

— Думай, Кацуми! — мой голос прозвучал резко, как хлыст. — Ты всегда лезешь напролом! Твой противник не будет стоять и ждать!

Пока он оглушенно тряс головой, мои лозы, черные и блестящие, вырвались из-под прорезиненного покрытия пола. Они обвили его с ног до головы, сжимая с такой силой, что он издал удивленный вздох, и с размаху швырнули в ближайшую стену, обитые мягкими матами. Он врезался в них с глухим стоном.

Я не дала им опомниться. Рина, воспользовавшись моментом, попыталась зайти сбоку. Ее пальцы уже светились. Она была умнее брата, хитрее, но и у нее были свои слабости. Она любила эффектные, зрелищные атаки, тратила долю секунды на их подготовку.

— Слишком долго! — я не стала уворачиваться. Одна из моих лоз, тонкая и быстрая, как кнут, выстрелила и обвила ее запястье, сжимая его. Раздался приглушенный, сдавленный взрыв — ее собственная энергия, не найдя выхода, сдетонировала прямо у нее в руке. Она вскрикнула от боли и шока.

Я была уже рядом. Схватила ее за руки, провернула и повалила на мат, прижав коленом к спине. Кацуми, тем временем, уже пытался вырваться из плена терновника, его ладони дымились, пытаясь прожигать лозы, но они были слишком прочными, слишком насыщенными моей волей.

Я окинула их обоих взглядом, и на мои губы медленно, словно кошка, потянувшаяся за сливками, наползла улыбка. Я смочила губы.

— Слабаки, — сказала я, и в моем голосе не было презрения. Была та самая, едкая, ядовитая нежность, которую они знали с детства. Это был наш язык любви. Испытание. Выжимание всех соков, чтобы они стали сильнее.

— Ты монстр, мама, — прохрипел Кацуми, наконец высвободив одну руку и сдирая с себя остатки лоз. Его светлые волосы, все такие же взрывные и непокорные, были мокрыми от пота. Алые глаза горели знакомым огнем — смесью ярости, восхищения и досады.

Мои дети. Им пятнадцать. Пролетело девять лет с того дня, как я впервые привела их в этот ангар, который мы с Вэем выкупили и превратили в первоклассный тренировочный зал. Семилетними сорванцами они только начинали понимать, какая сила таится в их руках. Сейчас они были уже почти сформировавшимися бойцами. Высокие, гибкие, с той же взрывной энергией, что исходила от них буквально из каждой поры.

У них был потрясающий контроль над причудой. Лучший, чем я могла предположить. Они могли дробить взрывы, направлять их точечно, создавать серии микро-детонаций или один сокрушительный удар. Прогнозы на их будущее были блестящими. Все журналы наперебой писали о «золотых детях Терновой Королевы», о «новом поколении взрывных героев».

Дверь в зал открылась, и внутрь влетела еще одна пара ураганов. Лэнь и Линлин, дети Вэя. Им тоже было по пятнадцать. Лэнь, с его уже пробивающейся щетиной и вечной ухмылкой, сразу указал пальцем на Кацуми, который только что поднялся на ноги, отряхиваясь.

— Ну ты и лох, Кацуми! — расхохотался он. — Опять твоя же мама тебя уделала!

— Заткнись, болван! Я тебя взорву нахрен! — Кацуми рванулся к нему, но я одним движением руки выбросила новую лозу, которая преградила ему путь, словно барьер.

— Ка-а-цуми~ — пропела Линлин, подходя к нему и игриво тыча пальчиком в его напряженную грудь. — Ты такой душка, когда злишься. Прямо как щенок, который рычит, но кусаться не умеет.

— Лэнь. Следи за словами, — Вэй, вошедший следом за своими детьми, с невозмутимым видом дал сыну несильный подзатыльник. Его взгляд встретился с моим, и в его глазах я прочла ту же смесь усталости и гордости, что была и во мне.

Десять лет. Они пролетели как один безумный, насыщенный день.

После того интервью и визита Бакуго к моему отцу прошло целое десятилетие. Он так и не появился. Ни разу. Ни одного письма, ни звонка, ни попытки связаться через общих знакомых. Сначала я ждала, напряженная, готовая к бою, с терновником наготове. Потом ждать перестала. Смирилась? Нет. Просто поняла, что была права. Он сделал свой выбор. Его гордыня, его карьера, его Япония оказались важнее. Или, что более вероятно, он просто не нашел в себе сил пойти против моего запрета. Слишком много риска. Слишком мало гарантий.

И я была благодарна ему за это. Его отсутствие было лучшим подарком, который он мог нам сделать.

Мои дети носили мою фамилию — Нишимура. Они были моими. Только моими. Они учились в старшей школе при Академии Героев «Восходящий Дракон» — самом престижном учебном заведении Китая. Они были звездами. Их лица постоянно мелькали в еженедельном журнале «Юная Перспектива», у них брали интервью, их снимали для обложек. Они проходили стажировку в моем агентстве, и я с холодной яростью в душе наблюдала, как они работают — с той же безбашенной эффективностью, что и я, но с удвоенной, взрывной жестокостью.

И да, с ними было много проблем. Очень много.

— Госпожа Нишимура, ваш сын скинул с окна третьего этажа ученика из старшей школы! — голос директора «Восходящего Дракона» в телефонной трубке был полон ужаса и возмущения.

Я, не отрываясь от отчета о последней операции, ответила спокойно:

— Но разве этот ученик не домогался до первокурсницы, угрожая испортить ей карьеру, если она не согласится на свидание? Мой сын, насколько мне известно, просто... пресек его неподобающее поведение. Защитил слабого. Разве не этому мы учим героев?

— Он скинул его с окна!

— И ваш ученик благополучно приземлился в кусты, получив лишь ушибы и испуг. Кацуми рассчитал силу. Он всегда рассчитывает. Если бы он хотел его убить, вы бы сейчас разговаривали не со мной, а с полицией.

Повесив трубку, я закрыла глаза. Да, он скинул его. И да, он рассчитал. Но в его глазах в тот момент, когда он рассказывал мне об этом, не было ни капли раскаяния. Только холодное удовлетворение. «Он больше не будет трогать девочек, мама. Я ему это объяснил».

А Рина... о, Рина была еще хуже.

— Ваша дочь нанесла черепно-мозговую травму моей дочери взрывом! Из-за ревности к Лэню! — это был уже не директор, а отец пострадавшей девочки, его голос дрожал от ярости.

— Ревности? — я подняла бровь. — Линлин, дочь моего партнера, является лучшей подругой Рины. Та девушка распускала о Линлин грязные слухи, пытаясь опорочить ее репутацию. Рина просто... наглядно продемонстрировала, что не стоит лезть в ее семью. Она защищает свое. А что до травмы... ваша дочь уже выписана из больницы и проходит реабилитацию за мой счет. Считайте это суровым, но необходимым уроком.

Они были жестоки. Оба. В них не было ни капли милосердия к тем, кого они считали врагами. Они выросли в мире, где сила решала все. Где их мать была живым воплощением этого принципа. Где их отец был призраком, который предпочел им свою карьеру. Они научились полагаться только на себя, друг на друга и на меня. И их моральный компас был сломан. Он показывал лишь одно направление — защита своих любой ценой.

Но они любили меня. Безгранично. Искренне. Такой, какая я есть — монстром, тренирующим их до полусмерти, психопаткой, покрывающей их жестокие выходки, и матерью, которая могла ночами сидеть у их кровати, когда им снились кошмары, или сходить с ума от волнения, когда у Рины в четырнадцать лет началась первая влюбленность (с Лэнем, конечно, куда уж без этого).

— Ладно, банда, — развел я руки, глядя на четверых подростков. — Хватит на сегодня. Вы все сделали неплохо. Для слабаков.

Кацуми проворчал что-то невнятное, но в его глазах блеснула искорка благодарности. Он жил ради моего одобрения. Рина, потирая запястье, подошла ко мне и прижалась лбом к моему плечу. Мгновенный переход от ярости к нежности. Типично для нее.

— Мама, а мы сегодня пойдем в то итальянское? — спросила она, глядя на меня снизу вверх своими алыми глазами. — Там такой милый официант...

— Ты же взорвала его машину в прошлый раз, когда он осмелился посмотреть на другую, — напомнил Лэнь, ухмыляясь.

— Он был мой! — ее лицо исказилось на секунду, но она тут же взяла себя в руки. — Но я исправилась. Я теперь более... сдержанная.

Все рассмеялись. Даже Вэй позволил себе улыбнуться.

Мы покинули ангар и вышли на улицу. Шанхай вечерний встретил нас привычным гулом. Мы шли все вместе — я, мои дети, Вэй и его двойняшки. Мы были кланом. Семьей, спаянной не кровью, но чем-то более крепким — общей болью, общей силой и общей, слегка извращенной, любовью.

Я шла, глядя на спины Кацуми и Рины. Они были моим величайшим достижением. Моим самым опасным оружием. И моим самым большим страхом.

Я воспитала их по своему подобию. Сильными. Бесстрашными. Жестокими. И я знала, что однажды это может обернуться против них. Против меня. Против всех.

Но в тот вечер, глядя, как они смеются и толкаются с Лэнем и Линлин, я позволяла себе просто наслаждаться моментом. Они были моими детьми. Плодами моего терновника. И я ни на что не променяла бы эту боль, эту ярость и эту всепоглощающую, темную, безумную любовь, что связывала нас.

Все остальное — его молчание, его отсутствие, вся та жизнь, что могла бы быть, — было просто прахом. А мы... мы были огнем, что пожирал этот прах, становясь только сильнее.

Мы выбрали другой итальянский ресторан. Не тот, где работал тот несчастный официант, чью машину Рина превратила в решето за месяц до этого. Этот был более пафосным, с темным деревом, мягким светом и столиками, разделенными высокими спинками кресел, что создавало иллюзию уединения. Идеальное место для нашего сумасшедшего клана.

Мы только разместились за большим угловым столом — я, Кацуми, Рина, Вэй, Лэнь и Линлин — как к нам подошла Айлин. Жена Вэя. Мать Лэня и Линлин. И по совместительству — единственный в нашем окружении сертифицированный психолог, что было иронией судьбы, достойной отдельного исследования.

— Простите, что задержалась, — сказала она, снимая элегантное пальто и вешая его на стул. Ее движения были плавными, умиротворяющими, что резко контрастировало с нашей взрывной энергией. — У клиента была экстренная сессия.

— Ничего страшного, дорогая, — Вэй встал и помог ей сесть, поцеловав в щеку. Они были странной парой — он, уставший воин в костюме, и она, воплощение спокойствия и аналитического ума. Но это работало. Как-то.

— Тетя Айлин! — Рина тут же пристроилась рядом с ней, как кошка, ищущая ласки. — Вы не представляете, что Кацуми сегодня вытворил на тренировке!

— Заткнись, ящерица! — Кацуми нахмурился, отодвигая свой стул подальше от сестры.

— Он пытался атаковать маму в лоб, и она его, как обычно, уложила, — Рина сделала выразительную паузу, наслаждаясь вниманием. — Прямо в стену. Бам! Это было так эпично.

— Ты сама взорвала себе руку, потому что слишком медлишь! — парировал брат.

— Я разрабатывала тактику! В отличие от тебя, я не собираюсь решать все одним ударом!

— Дети, — мягко вмешалась Айлин, ее голос был как успокаивающий бальзам. — Давайте не будем за ужином. Это время, чтобы расслабиться.

Они фыркнули, но замолчали. Айлин обладала странной властью над ними. Возможно, потому что она была единственным взрослым, который не пытался их сломать или перекричать, а просто... слушал.

Подошел официант — молодой человек с нервной улыбкой. Он, должно быть, почувствовал исходящую от нашего стола ауру потенциального разрушения.

— Добрый вечер, что будете заказывать? — его взгляд скользнул по Рине, и он слегка побледнел. Слава о ее выходках, видимо, распространилась по всем ресторанам города.

— Я начну с карпаччо, а затем ризотто с грибами, — сказала я, не глядя в меню. — И бутылку вашего лучшего красного. Сухого.

— Мне бургер с двойной котлетой и побольше бекона! — выпалил Кацуми.

— Кацуми, мы в итальянском ресторане, — вздохнул Вэй.

— Ну и что? Пусть сделают итальянский бургер!

— Я буду пасту с морепродуктами, — сказала Рина, томно обводя взглядом официанта. Ее алые глаза задержались на нем чуть дольше необходимого. — И... вишневый лимонад. Только чтобы он был очень холодным. Ледяным.

Официант поспешно записал и ретировался.

— Опять за свое? — Линлин подмигнула Рине.

— А что? Он симпатичный. И послушный. Мне нравятся послушные мальчики, — Рина улыбнулась, и в ее улыбке было что-то хищное. Ее взгляд скользнул по Лэню, который изучал меню с преувеличенным интересом.

Лэнь. Вечная головная боль Рины и моя личная забава. Он был красивым парнем — унаследовал черты Айлин и спокойную силу Вэя. И он был единственным, кто мог выводить Рину из себя до состояния белого каления, просто игнорируя ее.

— А ты что будешь, Лэнь? — спросила Рина, ее голос стал сладким, как сироп.

— Лазанью, — коротко бросил он, не глядя на нее.

— О, лазанья... это так... традиционно. Скучновато, не находишь?

— Мне нравится, — он пожал плечами и наконец поднял на нее взгляд. — А тебе стоит меньше флиртовать с официантами. Один уже до сих пор в терапии из-за тебя.

Воздух за столом сгустился. Рина замерла, ее улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнули опасные искры.

— Я просто была с ним вежлива. А у него оказалась слабая психика. Не моя проблема.

— Ты угрожала ему взрывом, если он посмотрит на другую девушку, — напомнил Лэнь с убийственной прямотой. — И следила за ним до дома.

— Потому что он был МОЙ! — ее голос сорвался на высокую ноту. Она резко встала, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. — И если я что-то или кого-то хочу, я это получаю! В отличие от некоторых, кто боится даже признаться в своих чувствах!

Все застыли. Линлин закатила глаза. Вэй потер переносицу. Айлин наблюдала с профессиональным интересом. Кацуми фыркнул.

— Опять началось, — пробормотал он.

— Сиди, Рина, — сказала я спокойно, не повышая голоса.

Она замерла, дрожа от ярости. Ее пальцы сжались в кулаки, и я почувствовала, как по нервам пробежало знакомое напряжение — предвестник взрыва. Но она послушалась. Медленно, с трудом, опустилась на стул. Ее грудь вздымалась от гнева.

— Лэнь, — тихо сказала Айлин. — Не стоит провоцировать.

— Я не провоцирую, мама. Я просто указываю на факты.

Лэнь посмотрел на Рину, и в его глазах я наконец увидела не просто досаду, а что-то более сложное — смесь раздражения, усталости и... чего-то еще, что он тщательно скрывал.

— Рина, ты не можешь владеть людьми. Они не вещи.

— А что ты понимаешь? — она прошипела, ее глаза блестели от навернувшихся слез ярости.

— Ты... ты всегда так! Ты дразнишь меня, подводишь совсем близко, а потом отступаешь! Как будто я... как будто я какая-то игра для тебя!

— Может, потому что с тобой невозможно быть нормальным? — его голос тоже зазвенел.
— Ты либо пытаешься взорвать всех вокруг меня, либо висишь на мне, как банный лист! Я устал, Рина! Устал от этой драмы!

— ДЕТИ! — голос Вэя прозвучал редкостно громко и властно. Он ударил кулаком по столу, отчего задребезжала посуда. — Хватит! Мы пришли сюда поужинать, а не устраивать очередной акт вашей бесконечной мыльной оперы! Лэнь, извинись. Рина, успокойся. Сейчас.

Лэнь сжал губы, но кивнул.

— Прости.

— Мне не нужно твое «прости»! — выкрикнула Рина, но слезы уже текли по ее щекам, смешиваясь с тушью. Она снова вскочила и побежала в сторону туалета.

Линлин вздохнула и пошла за ней.

Воцарилась неловкая тишина. Официант подошел с вином, понял, что попал не в самый подходящий момент, и ретировался еще быстрее.

— Ну вот, — Кацуми с наслаждением отломил кусок хлеба из корзинки. — Испортила всем вечер. Как всегда.

— Кацуми, хватит, — сказала я. Но без особой энергии.

Я посмотрела на Лэня. Он сидел, сгорбившись, уставившись в стол.

— Ты знаешь, что она не умеет по-другому, — тихо сказала я ему.

— Я знаю, тетя Рёна. Но я тоже человек. Я не могу постоянно ходить по краю вулкана.

Айлин положила руку на руку сына.

— Чувства Рины очень... интенсивны. И у нее нет здоровых механизмов для их выражения. Ты это понимаешь.

— Понимаю, — он кивнул. — Но это не значит, что я должен быть ее эмоциональной боксерской грушей. 

Я отпила вина. Оно было терпким, с нотками дуба и темных ягод. Идеально подходило к моменту.

За эти десять лет я видела, как их отношения превратились в этот токсичный танец. Рина, с ее одержимостью контролем и страхом быть брошенной, цеплялась за Лэня как за якорь. А Лэнь, с его врожденным чувством справедливости и усталостью от вечного хаоса, то поддавался, то отталкивал ее. Это было болезненно наблюдать. Потому что я видела в них искаженное отражение того, что могло бы быть... с другим человеком, в другой жизни.

Но эта жизнь была здесь. И я была ее архитектором.

Через несколько минут Рина и Линлин вернулись. Рина смыла слезы, но ее глаза были красными, а подбородок подрагивал. Она села, не глядя ни на кого.

— Я буду лазанью, как Лэнь, — тихо сказала она официанту, который снова осмелился подойти.

Еда пришла. Мы ели в почти полной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Напряжение постепенно спадало, сменяясь усталостью.

— Как дела в академии? — спросила Айлин, пытаясь вернуть разговор в мирное русло. — У вас же на следующей неделе экзамен по тактике?

— Да, — оживился Кацуми. — Мы с Риной будем сдавать в паре. Покажем им!

— Только не взрывайте снова симулятор, — вздохнул Вэй. — В прошлый раз ремонт обошелся нам в половину квартального бюджета.

— Он был нестабилен! — возразил Кацуми. — Мы просто проверили его на прочность.

Я улыбнулась. Их выходки в академии были притчей во языцех. Они нарушали все правила, но их результаты были настолько блестящими, что руководство закрывало глаза. Они были моими детьми. Наследниками моего безумия и моей силы.

— А у тебя, Айлин, были интересные случаи на этой неделе? — спросила я, отодвигая тарелку с недоеденным ризотто.

— О, один клиент все еще пытается доказать, что его причуда — это говорить с растениями, — она улыбнулась. — И что они рассказывают ему сплетни о соседях.

— И что? Рассказывают? — с искренним интересом спросила Линлин.

— Нет, дорогая. Это называется «одиночество и потребность во внимании».

Мы засмеялись. Легкость вернулась. Даже Рина позволила себе слабую улыбку.

Когда подали десерт — тирамису для всех, — Рина неожиданно подняла глаза на Лэня.

— Прости, — тихо сказала она. — Я... я не хотела.

Он посмотрел на нее, и его взгляд смягчился.

— Я знаю.

— Просто... иногда мне кажется, что если я не буду контролировать все, то все развалится.

— Не развалится, — он протянул руку через стол и на секунду коснулся ее пальцев. — Мы все здесь. Мы никуда не денемся.

Это было больше, чем он говорил ей за последние несколько месяцев. Ее глаза снова наполнились слезами, но на этот раз — от облегчения.

Я наблюдала за этой сценой и чувствовала странное сжатие в груди. Они были сломанными. Все мы были сломанными. Но мы пытались. Мы боролись. Каждый по-своему.

Мы вышли из ресторана поздно. Ночь была прохладной. Небо над Шанхаем затянуло дымкой, сквозь которую пробивались огни небоскребов.

— Пошли домой, — сказала я, обнимая за плечи Кацуми и Рину. Они были почти моего роста, но в такие моменты казались снова теми маленькими детьми, которых я вела за руку из садика.

— Да, мама, — тихо сказала Рина, прижимаясь к моему плечу.

Мы шли по ночному городу — наша странная, уродливая, прекрасная семья.

И глядя на их лица, освещенные неоном, я понимала, что ни за что на свете не променяла бы эту боль, эти слезы и эти вечные ссоры на тихую, спокойную жизнь. Потому что в этом хаосе была жизнь. Настоящая. Без прикрас. Без лжи.

И это было именно то, чего я хотела. Всегда.

Мы шли неторопливой гурьбой по почти пустынным улицам, и напряжение за ужином постепенно растворялось в ночной прохладе, сменяясь усталой расслабленностью.

— Все-таки тот официант был милым, — снова начала Рина, задумчиво глядя на светящиеся витрины. — Жалко, что у него нет чувства юмора.

— Твое чувство юмора способно довести до сердечного приступа, — пробурчал Кацуми, засунув руки в карманы куртки.

— А тебе, братец, не помешало бы его развить. Твое единственное шутка — это поджечь кому-то шнурки.

— Это классика! — возразил Кацуми, но в его голосе не было злости. — И это всегда работает. Помнишь, как у того политика на приеме штаны чуть не упали?

— Он потом пытался лишить нас финансирования, — напомнил Вэй, но по его тону было ясно, что он и сам тогда еле сдерживал смех.

— Пустяки, — махнула я рукой. — Мы его позже «убедили» в обратном. Благотворительная акция в его районе творит чудеса.

Линлин хихикнула, перебирая браслеты на руке.

— А помните, как Рина на выпускном в младшей школе подложла взрывную конфетти в люстры? Весь зал был в блестках, которые не отстирывались неделю.

— Это было гениально! — глаза Рины загорелись при воспоминании. — А особенно лицо у того зазнайки из параллельного класса, когда он обнаружил блестки в самых интимных местах!

— Вы — кошмар всех уборщиц города, — с фальшивым укором сказала Айлин, но уголки ее губ подрагивали.

— Мы стимулируем рынок химчисток! — парировала Рина. — Это называется социальная ответственность бизнеса.

Лэнь шел чуть поодаль, слушая наш разговор с тихой, снисходительной улыбкой.

— Иногда мне кажется, что я единственный здравомыслящий в этой компании, — заметил он.

— О, да? — Рина тут же прилипла к нему, обвивая его руку своими. — А помнишь, как ты в тринадцать лет пытался с помощью своей причуды создать фонтан из газировки в столовой и залил пол на два этажа?

— Это было научное исследование! — защищался Лэнь, но покраснел. — Я изучал давление и химический состав...

— И чуть не устроил потоп, — закончила за него Линлин, подмигивая. — Мы все тогда по колено в липкой воде отмывались.

Мы смеялись, вспоминая старые проделки. Эти истории стали частью нашей семейной мифологии — сагой о хаосе, который мы несли за собой, но который странным образом скреплял нас. В этих воспоминаниях не было ни капли стыда, только теплое, общее веселье.

— Эй, мама, а помнишь свой первый день в Китае? — спросил Кацуми, неожиданно серьезнея. — Ты же тогда одна была. Было страшно?

Все замолчали, смотря на меня. Даже Вэй и Айлин слушали с интересом. Я редко говорила о тех временах.

— Страшно? — я усмехнулась, глядя вперед, на огни нашего района. — Нет. Не страшно. Было... пусто. И очень тихо. Как будто я очнулась после долгого сна и не знала, что делать дальше. Но потом появились вы двое, — я потянулась и потрепала Кацуми по его взрывной шевелюре, а затем коснулась плеча Рины. — И тишина кончилась. Навсегда.

— Ура нам! — провозгласила Рина.

— Да уж, с нами скучно не бывает, — добавил Кацуми с гордостью.

Мы подошли к нашему дому. Высокое, современное здание с безупречной системой безопасности. Лифт бесшумно доставил нас на наш этаж, и дверь открылась прямо в просторную гостиную.

В гостиной, при мягком свете торшера, в кресле сидела Ли Мэй. Она читала книгу, но, услышав нас, отложила ее и подняла голову. Ее лицо, все такое же безмятежное и мудрое, озарилось теплой, спокойной улыбкой.

— Добро пожаловать домой, — ее голос был тихим, но заполнил собой все пространство, как всегда принося с собой ощущение незыблемого порядка. — Как прошел ужин?

— Эпично! — выпалила Рина, сбрасывая куртку и бросая ее на диван. — Я чуть не взорвала Лэня, но потом передумала!

— К большому счастью для всех нас, — сухо прокомментировал Лэнь, аккуратно вешая свою куртку в шкаф.

Ли Мэй лишь подняла бровь, ее взгляд скользнул по нашим лицам, вычитывая всю непроизнесенную историю — и ссору, и примирение.

— Я так и поняла. На столе стоит горячий чай и печенье. Думаю, после итальянской еды он будет кстати.

Мы, как по команде, двинулись на кухню. Большой дубовый стол был действительно заставлен чайниками с разными сортами чая и тарелками с домашним овсяным печеньем. Запах миндаля и корицы витал в воздухе.

— Тетя Мэй, ты лучше любого психолога, — заявила Рина, наливая себе чашку чая с жасмином. — Ты просто появляешься, и все сразу становится на свои места.

— Это не магия, Рина-цзюнь, — улыбнулась Ли Мэй, следя, чтобы Кацуми не схватил все печенье сразу. — Это просто ритм. Дом должен иметь свой ритм. А мой ритм — это чай и печенье в одиннадцать вечера.

Мы уселись вокруг стола. Атмосфера была совсем иной, чем в ресторане — домашней, уютной, безопасной. Даже Кацуми и Рина, обычно такие ершистые, вели себя спокойно, с наслаждением потягивая горячий чай.

— Завтра у вас тренировка в семь, — напомнил Вэй, разглядывая расписание на своем планшете. — И не опаздывайте. Тренер Чжоу в последнее время очень нервный.

— Он всегда нервный, — пожал плечами Кацуми. — С тех пор как Рина подсунула ему в стул взрывную подушку.

— Она должна была сработать только когда он проиграет раунд! — защищалась Рина. — Это мотивация!

— Он чуть не сломал ногу, выпрыгивая в окно, — напомнила Линлин.

— Детали!

Ли Мэй покачала головой, но в ее глазах читалось скорее привычное умиление, чем осуждение.

— Вы не меняетесь. И слава богу. Скучно с вами точно не будет.

Мы просидели еще с час, болтая о пустяках, о планах на выходные, о новых заданиях в агентстве. Постепенно разошлись по своим комнатам — сначала Вэй с Айлин и их двойняшки, пожелав нам спокойной ночи. Потом Кацуми, зевнув во весь рот и заявив, что ему нужно выспаться перед «завтрашним разгромом Чжоу».

В гостиной остались я, Рина и Ли Мэй. Рина притихла, крутя в пальцах пустую чашку.

— Мама, — тихо сказала она. — А Лэнь правда меня ненавидит?

Я посмотрела на нее. В пятнадцать лет она была такой же уязвимой, как и в пять, за всей своей броней из сарказма и взрывов.

— Нет, дурочка, — я откинулась на спинку стула. — Он тебя боится. И это разумно. Ты — ураган. А он пытается построить прочный дом. Это не значит, что он не любит ураган. Просто ему нужно время, чтобы научиться с ним жить.

Рина задумалась над моими словами.

— Это сложно.

— Все сложно. Но ничего. Мы Нишимуры. Мы справимся.

Она кивнула, встала и поцеловала меня в щеку.

— Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, тетя Мэй.

— Спи спокойно, дитя, — ответила Ли Мэй.

Когда Рина скрылась в коридоре, ведущем в спальни, я вздохнула и посмотрела на Ли Мэй.

— Когда-нибудь это кончится большим взрывом.

— Все кончается большим взрывом, госпожа Рёна, — философски заметила она, собирая чашки. — Главное — чтобы после этого осталось что строить заново. А у вас... у вас есть что строить. И кого.

Я смотрела, как она моет чашки, ее движения были такими же плавными и уверенными, как и десять лет назад. Она была частью этого дома. Его душой.

Да, у меня было что строить. И кого. И ради этого стоило пережить все взрывы, все ссоры и всю боль. Потому что в конце такого дня, как сегодня, я могла сидеть за кухонным столом в своем доме, слушая, как мои дети ссорятся и мирятся в своих комнатах, и знать — это моя жизнь. И она идеальна в своем несовершенстве.