Глава 6. Замок из чувств
Рёна
— Пришел? К тебе? — Я не могла сдержать громкий, властный смех, который вырвался из моей груди и эхом разнесся по просторному кабинету. Я стояла у панорамного окна, сжимая в руке телефон, и смотрела на ночной Шанхай, утопающий в огнях. — Ну конечно, пришел. Наш герой номер три, наконец-то, соизволил проявить интерес.
Голос отца звучал в трубке спокойно, но с легкой трещиной беспокойства.
— Я тебя предупредил, дочка. Он был... взволнован.
— Взволнован? — я фыркнула, поворачиваясь спиной к городу и опираясь о стеклянный стол. — Он был шокирован. Его драгоценное эго пострадало. Он увидел свои маленькие копии в глянцевом журнале и решил, что имеет на них право. Я так и знала, что это интервью его достанет. Я рассчитывала на это.
— Рёна... — в голосе отца прозвучало предостережение.
— Я поняла. Он ничего не сделает с этим, папа, — я перебила его, мой голос стал жестким, как сталь. — Он пришел к тебе, потому что боится прийти ко мне. Он ищет легких путей. Хочет, чтобы ты все уладил. Но ты прав — он ничего не предпримет. Он будет кипеть в своей ярости в Японии, пока не смирится. Или нет. Мне все равно.
— Мне кажется, он скоро нагрянет к тебе, — сказал отец. — Он не из тех, кто легко сдается.
— Ну и пусть, — я пожала плечами, хотя он этого не видел. — Детей он не увидит. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах.
Воцарилась короткая пауза. Я слышала, как он вздыхает на другом конце провода.
— Мне интересно, дочка, — начал он с осторожностью. — Если ты так хотела свободы, без обязательств, ты... любила его, так почему ты не покажешь ему детей? Разве не проще было бы дать ему то, чего он, возможно, хочет? Успокоить его?
Я закатила глаза, хотя снова осталась одна в кабинете.
— Папа, ты прекрасно понимаешь, что это не в моих правилах. И дело не в простоте. Дело в Кацуми и Рине. В их благе. — Я сделала паузу, подбирая слова. — Послушай. Даже если Кацуки приедет сюда на коленях, будет говорить, что любит меня, что хочет семью, что сожалеет... я не вернусь в Японию. Никогда. Моя жизнь здесь. В Китае. Я слишком многое построила здесь, слишком много крови, пота и слез вложила в это агентство, в эту страну, в эту жизнь, чтобы все бросить и вернуться туда, где все напоминает о войне, о потерях, о... нем. Я вырвала себя оттуда с корнями. И прижилась здесь.
Я прошлась по кабинету, мои каблуки отстукивали резкий ритм по паркету.
— И он... он точно так же не сможет все бросить. Он не переедет в Китай. Его жизнь, его карьера, его одержимость стать номером один — все это в Японии. И что тогда? Дети будут страдать. Они будут метаться между двумя странами, между двумя родителями, которые ненавидят друг друга? Или будут знать, что их отец где-то там, далеко, а мы тут, и видят они его раз в год на пару часов? Нет. — Я резко остановилась. — Это хуже, чем ничего. Это постоянное напоминание о неполноценности, о разрыве. Я не позволю, чтобы они стали разменной монетой в наших с ним амбициях и обидах.
— Они имеют право знать своего отца, Рёна, — мягко сказал отец.
— Знают! — я повысила голос. — Они знают, что у них есть отец. Что он герой в Японии. Что он сильный и храбрый. Я не делаю из него монстра. Но я и не делаю из него бога. Они еще слишком малы, чтобы понять всю сложность этой ситуации. Когда они вырастут, когда их характер сформируется, когда они смогут самостоятельно принимать решения и поймут, чего хотят... тогда, возможно. Если они захотят его увидеть, узнать, я не буду препятствовать. Я никогда не была той матерью, что запирает детей в башне. Но точно не сейчас. Не в таком возрасте, когда каждое слово, каждый взгляд могут ранить и сформировать травму на всю жизнь.
Я снова подошла к окну. Огни города казались такими далекими и холодными.
— Он не готов быть отцом, папа. Он готов быть... владельцем. Собственником. Он увидел свое отражение и испугался, что оно ему не принадлежит. Это не любовь. Это инстинкт. А я не собираюсь отдавать своих детей на растерзание его инстинктам.
Отец помолчал, обдумывая мои слова.
— Ты очень жестока, дочка.
— Мир жесток, папа. Война научила нас этому. Я просто защищаю то, что мне дорого. Лучшим способом, каким умею.
Мы поговорили еще несколько минут о пустяках, о его работе, о том, как поживают старые друзья в Японии. Но напряжение не уходило. Он беспокоился обо мне. Всегда беспокоился. Закончив разговор, я положила телефон на стол и закрыла глаза. Усталость накатила внезапно, тяжелая и липкая, как смог за окном.
В этот момент в кабинет без стука вошел Вэй. Он нес папку с бумагами, но, взглянув на мое лицо, отложил ее в сторону.
— Плохие новости? — спросил он, подходя к мини-барю и наливая мне стакан виски безо всякой просьбы с моей стороны. Он знал меня слишком хорошо.
— Предсказуемые, — я взяла стакан и сделала большой глоток. Алкоголь обжег горло, но принес странное успокоение. — Мой дорогой отец только что сообщил мне, что Бакуго Кацуки почтил его своим визитом.
Вэй замер, стакан с соком в его руке застыл на полпути ко рту.
— Бакуго? Тот самый...?
— Тот самый, — я кивнула, снова подходя к окну. — Явился, потрясая фотографиями Кацуми и Рины, и требовал объяснений.
— И что? — Вэй поставил стакан, его лицо стало серьезным. Он был не только моим помощником, но и другом. Он видел, через что я прошла все эти годы. Он помнил мои бессонные ночи, мои страхи, мою ярость и мою решимость.
— И ничего. Отец его... охладил. Надеюсь. Сказал, что я не собираюсь пускать его в нашу жизнь.
— И он послушается?
— А каков его выбор? — я повернулась к Вэю, опершись о подоконник. — Приехать сюда? Штурмовать мое агентство? Он герой, а не маньяк. Публичный скандал ему не нужен. Да и... в глубине души он трус. Когда дело касается чего-то настоящего, чего-то, что нельзя взорвать, он бежит. Он всегда бежал.
Вэй смотрел на меня с тем понимающим, немного грустным выражением лица, которое иногда появлялось у него, когда речь заходила о моем прошлом.
— А ты... ты уверена, что поступаешь правильно? Держа их от него подальше?
Я залпом допила виски и поставила стакан на стол с таким стуком, что чуть не разбила его.
— Не ты ли сейчас спрашиваешь меня об этом, Вэй? Ты, который видел, какими они были крошками? Ты, который помнит, как я разрывалась между сменами в патруле и ночными кормлениями? Как я чуть не сошла с ума от усталости и страха, что не справлюсь? Где он был тогда? Где были его вопросы и его «права»? — мои ноздри расширились. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки. — Он был в Японии. Строил свою карьеру. И даже не потрудился позвонить. Ни разу. За пять лет.
— Люди меняются, Рёна, — тихо сказал Вэй.
— Некоторые не меняются. Они просто становятся более... самими собой. Бакуго Кацуки — это ураган. Красивый, мощный, разрушительный. Но если ты построил дом, посадил сад, вырастил детей, ты не пускаешь ураган внутрь. Ты закрываешь ставни и пережидаешь. А он... он пронесется мимо и забудет о тебе, потому что впереди новые земли для разрушения.
Я подошла к одному из мониторов на столе и легким движением пальца вывела на экран слайд-шоу из фотографий Кацуми и Рины. Они смеялись, дурачились, строили рожицы. Их светлые, взрывные волосы и алые глаза сияли от счастья и энергии.
— Посмотри на них, Вэй. Они счастливы. Они уверены в себе. Они знают, что их любят, что их ценят, что их мир прочен и надежен. Я — их скала. Я — их терновник, который защищает их от всего мира. И я не позволю никому, даже их собственному отцу, прийти и посеять в их душах сомнения. Показать им, что их отец — это кто-то далекий, кто не хотел их все эти годы. Или, что еще хуже, что он хочет их сейчас, но на своих условиях. Нет.
Я выключила экран и повернулась к Вэю.
— Моя свобода, за которую я так боролась, — это не свобода от обязательств перед ними. Это свобода строить свою жизнь так, как я считаю нужным. И я считаю нужным оградить их от потенциальной боли. Даже если это делает меня жестокой в глазах других. Даже если это заставляет его страдать. Его страдания — это цена, которую он платит за свой выбор пять лет назад. А благополучие моих детей — это награда за мой.
Вэй молча смотрел на меня несколько секунд, а затем медленно кивнул.
— Я всегда на твоей стороне, Рёна. Ты знаешь это. Я просто... я видел, как Лэнь и Линлин скучают по мне, когда я задерживаюсь на работе. И я не могу представить, каково это — вообще не видеть своих детей.
— Это его выбор, — повторила я, но на этот раз в моем голосе прозвучала усталость. — Он сделал его тогда. Сознательно. А теперь пожинает последствия. Я не несу за это ответственности.
Я снова прошлась по кабинету, нервная энергия искала выхода.
— Он не приедет, Вэй. Он может бушевать в Японии, он может слать гневные письма моему отцу, он может пытаться выйти на меня через общих знакомых. Но он не пересечет это море. Потому что для этого нужна не ярость. Нужна... готовность все потерять. А он не готов потерять свою карьеру, свой статус, свой привычный мир. Он не готов смирить свою гордыню настолько, чтобы приехать сюда и... просить. А без этого... ничего не будет.
Я остановилась перед большой картой мира, висящей на стене. Моя рука легла на территорию Китая.
— Это мой дом. Это их дом. И мы будем защищать его. Все вместе.
Вэй подошел ко мне и положил руку мне на плечо. Редкий жест близости.
— Тогда мы будем готовы. На всякий случай. Система безопасности в доме и в садике уже усилена. Я поговорю с нашими людьми, чтобы были начеку.
Я кивнула, чувствуя странное облегчение. Он был моим якорем. Моим голосом разума в мире, который я сама создала из хаоса и безумия.
— Спасибо, Вэй. За все.
— Всегда, Рёнчик. Всегда.
Он вышел, оставив меня одну в тишине кабинета. Я снова посмотрела на город. Где-то там, за морем, бушевал человек, который когда-то был для меня всем. А теперь был лишь тенью, призраком из прошлого, пытающимся постучаться в дверь настоящего.
Но мои двери были заперты. Забаррикадированы терновником, выращенным из боли, предательства и безграничной любви к двум маленьким существам, которые были моим светом и моим смыслом.
И я не собиралась открывать. Ни за что на свете.