Глава 3. Взрывник
Кацуки
Чертова статистика. Чертова бумажная работа. Чертовы сводки.
Я сидел за своим черным, лакированным столом, который был больше похож на операционный, и сжимал виски пальцами. Голова раскалывалась. Не от травмы — от этого бесконечного потока дерьма, которое называлось «администрирование». Агентство «Взрывной Феникс». Название было идиотским, но Киришима и Каминари настояли. «Звучит круто, мужик! Как братство!»
Братство. Да. Братство, которое сейчас заставляло меня, Бакуго Кацуки, героя номер три всей проклятой Японии, вникать в отчеты о расходах на содержание офиса и подписывать разрешения на закупку новых кофемашин для персонала.
Я отшвырнул планшет, и он с глухим стуком приземлился на кожаном кресле для посетителей. Поднялся, подошел к панорамному окну. Мой кабинет располагался на верхнем этаже нашего здания. Отсюда открывался вид на Токио — город, который мы отстроили заново. Город, который все еще пах пеплом, если принюхаться.
Номер три. Эта цифра жгла мне изнутри сильнее, чем пламя Эндевора. Всегда номер три. После Деку и Ледяного Парня. Всегда на шаг позади. Я выигрывал больше боев, был эффективнее, быстрее. Но рейтинги — это не только статистика. Это симпатии. Образ. А образ «Взрывного засранца», даже смягченного годами и войной, все еще пугал обывателей. Они хотели улыбок, нежных слов, участия. Всего того, что у меня в горле вставало комком.
Я сжал кулаки. Руки, облаченные в черные перчатки с вентиляционными решетками на костяшках, слегка дымились. Всегда дымились, когда я злился. А я злился почти всегда. Это было топливо. Единственное, что не давало мне сгореть дотла от этой внутренней пустоты.
Война. Она забрала у нас всех что-то. У кого-то — конечности, у кого-то — близких, у кого-то — веру. У меня она забрала... иллюзии. Иллюзию о том, что сила решает все. Иллюзию о том, что я могу контролировать каждый аспект своей жизни.
И она.
Рёна Нишимура. Терновая Королева.
Мысль о ней проносилась в голове, как шрапнель — остро, болезненно и неожиданно. Я не позволял себе думать о ней часто. Это было слабостью. Уязвимостью. А у героя номер три не может быть уязвимостей.
Но иногда, в тишине кабинета или в краткие мгновения перед сном, призраки прошлого настигали.
Помню ее с первого дня в UA. Не просто помню — врезалась в сознание, как ее проклятые шипы в плоть. Все эти идиотки с их вздохами и влюбленными взглядами, а она... она смотрела на меня с вызовом. Ее темные, как ночное море, глаза видели не «будущего героя номер один», а соперника. Равного. А может, и больше.
Она была ядовитой. Соблазнительной змеей, которая знала свою силу и пользовалась ею без тени сомнения. Ее улыбка была обещанием боли и наслаждения в одном флаконе. И ее Причуда... чертов терновник. Коварный, непредсказуемый, как и она сама.
Мы сталкивались снова и снова. На тренировках. На уроках. В коридорах. Каждая встреча была битвой. Не на жизнь, а на смерть. Она дразнила меня, провоцировала, ее слова были остры, как ее шипы, и цеплялись за самое больное — за мое эго, за мои страхи, за мою ярость.
— Что, Взрывник, боишься, что маленькая девочка с веточками тебя победит? — шептала она, проходя мимо, ее плечо на секунду касалось моего, и по телу пробегал разряд.
— Заткнись, сучка, — рычал я в ответ, но это не работало. Никогда не работало.
Она смеялась, и этот смех звенел в ушах часами.
А потом были те темные уголки, куда мы забивались после особенно жестоких тренировок. Кладовки. Заброшенные тренажерные залы. Крыша. Мы не говорили о чувствах. Черт, нет. Мы выбивали из друг друга адреналин, ярость, всю накопленную боль. Ее губы были грубыми, ее укусы оставляли следы. Ее руки, цепкие и сильные, впивались в мои волосы, в мою кожу. Она не подчинялась. Она боролась. За главенство в этом безумном, животном танге.
И я... я позволял ей это. Потому что в ее объятиях, в этой грубой близости, я мог на секунду перестать быть Бакуго Кацуки — будущим номером один. Я мог быть просто... собой. Взрывом, который не нужно сдерживать. И она принимала меня таким. Более того, она требовала этого. Ее шепот в темноте сводил с ума: «Да, вот так... покажи мне, на что ты способен... сильнее».
Это была зависимость. Грязная, опасная, унизительная. Я ненавидел себя за ту власть, которую она надо мной имела. Но я не мог остановиться. Она была как наркотик — чем опаснее, тем слаще.
Мы никогда не были вместе. Не ходили на свидания. Не держались за руки. Не признавались в любви. Это было бы слишком банально, слишком... нормально. Для нас нормальностью был секс в пыльной кладовке, пахнущей потом и озоном, после того как мы чуть не разнесли друг друга на тренировочном полигоне.
А потом началась война.
Ад. Настоящий ад. Не тренировочный. Не понарошку. Я видел, как умирали друзья. Видел страх в глазах тех, кого должен был защищать. Видел, как рушится все, что я знал.
И в этом аду она была рядом. Мы сражались спиной к спине. Ее лозы сдерживали орды ному, пока я готовил взрыв. Мои взрывы прикрывали ее, пока она создавала баррикады. Мы не говорили. Мы понимали друг друга без слов. Мы были идеальным оружием. Двумя сторонами одной монеты — разрушительной и смертоносной.
В одну из ночей, во время короткой передышки в полуразрушенном здании, я нашел ее сидящей на груде обломков. Она смотрела на свои руки, испачканные грязью и чужой кровью. На ее лице не было привычной насмешки. Только пустота. Та же пустота, что была и во мне.
Я подошел. Не сказал ни слова. Просто сел рядом. Наше плечо к плечу. Ее тело дрожало от напряжения и холода. Я снял свой порванный плащ и накинул ей на плечи. Она вздрогнула, но не оттолкнула.
Мы просидели так, может, час. Может, вечность. В полной тишине. И в этой тишине было больше понимания, чем во всех наших предыдущих схватках и постельных битвах, вместе взятых. В тот момент я понял, что она — единственный человек, который видел меня настоящего. Не героя. Не монстра. А просто... человека. Сломленного, напуганного, яростного. Особенно после того как я буквально воскрес.
И это пугало меня больше, чем любой злодей.
Выпуск. Проклятый выпускной вечер. Алкоголь. Глупая, отчаянная попытка забыть. Забыть войну. Забыть смерть. Забыть ту ночь на развалинах.
Мы снова оказались вместе. Говорили? Не помню. Прикасались? Помню ее руки на моей груди. Помню ее губы. Этот поцелуй был не как раньше. В нем не было ярости и вызова. В нем была... тоска. Отчаянная, всепоглощающая тоска.
Мы переспали. В номере отеля. Я был внутри нее, и она смотрела на меня своими бездонными глазами, и в них не было насмешки. Было что-то другое. Что-то, от чего у меня сжималось горло.
А утром... утром пришло похмелье. Трезвое, жестокое. Я смотрел на нее, спящую, и видел не просто соблазнительную девку, не просто соперницу. Я видел ловушку. Красивую, ядовитую, смертельную.
Я выбрал карьеру. Я всегда выбирал карьеру. Стать номером один — это была не просто цель. Это была мантра. Смысл существования. Все, что могло отвлечь меня от этого, должно было быть уничтожено. А она... она была самым большим отвлечением.
— Я не смогу дать тебе то, чего ты так ждешь, Рёна, — сказал я, когда она проснулась. Мой голос прозвучал чужим, плоским. — Я выбираю карьеру. Я стану номер один. Пойми меня.
Я ждал насмешки. Оскорбления. Плевка в лицо. Но она лишь улыбнулась. Той самой, своей, ядовитой улыбкой, которая вернула все на круги своя.
— Конечно. Я и не просила.
Она подошла, поцеловала меня в губы. Легко, быстро. Как в старые времена.
— Моя свобода. Наконец-то. Прощай, мой Кацу.
И она ушла. Не оглядываясь. Я смотрел на захлопнувшуюся дверь и чувствовал... не облегчение. А ледяную пустоту. Как будто я только что взорвал часть самого себя. Самую живую часть.
С тех пор прошло пять лет. Пять долгих лет.
Я не пытался ее найти. Не звонил. Не писал. Я слышал слухи. Что она уехала из Японии. Что она открыла свое агентство в Китае. Что она стала там номером один. Мне было все равно. Должно было быть все равно.
Я построил свое агентство с идиотами Киришимой и Каминари. Мы были успешны. Сильны. Нас уважали. Но чего-то не хватало. Острой, опасной специи. Того предвкушения хаоса, что всегда витало вокруг нее.
Мои дни были заполнены работой. Тренировки. Патрули. Бои с злодеями. Бумажная работа. Вечера я проводил в одиночестве в своей стерильной, минималистичной квартире. Никаких лишних вещей. Никаких воспоминаний. Никаких слабостей.
Иногда ко мне приставал Эйджиро с его тупым «Бро, тебе нужно расслабиться! Найди себе девушку!» или Дэнки с его «Да ладно, Бакуго, даже у тебя должно быть сердце!».
У меня было сердце. Оно было заковано в сталь и залито бетоном. И где-то в самой его глубине, под слоями ярости и амбиций, лежал осколок тернового шипа. Он не болел. Он просто был. Напоминал о том, что я сделал. О том, кем я был.
Я стал другим. Более сдержанным. Более... расчетливым. Мои взрывы были такими же мощными, но теперь я направлял их с хирургической точностью. Я был машиной. Идеальной боевой машиной.
Но по ночам... по ночам машины ломаются. И тогда я видел ее. Ее темные глаза. Ее улыбку. Ее тело, прижатое к моему в темноте. Я слышал ее шепот: «Прощай, мой Кацу».
Я просыпался в холодном поту, с криком на губах и с дымящимися ладонями.
Она была моим призраком. Моим личным демоном. И самым большим сожалением.
Но сожаления — это для слабаков. А я не был слабаком. Я был Бакуго Кацуки. Героем номер три. И я собирался стать номером один. Даже если это означало похоронить последние остатки своей души.
Я развернулся от окна и снова сел за стол. Поднял планшет. Включил его. На экране загорелись сводки, графики, отчеты.
Работа. Всегда работа. Это было мое спасение. Моя тюрьма. Мой единственный смысл.
Все остальное было пеплом.
Пять лет назад.
Агентство «Взрывной Феникс» только начало набирать обороты. Мы с идиотами сняли офис побольше, наняли еще персонала. Бумаг стало втрое больше. Иногда мне казалось, что я воюю не с злодеями, а с бесконечными папками, отчетами и заявками на отпуск, которые эти кретины из администрации осмеливались подкидывать на мое подписание.
Я сидел в своем кабинете, пытаясь вникнуть в смету на ремонт тренировочной зоны. Цифры плыли перед глазами. Чертова скука. Я бы предпочел, чтобы в окно ворвался какой-нибудь урод с причудой и попытался все разнести. По крайней мере, это было бы понятно. Взрыв — реакция. Победа. Все просто.
Дверь в мой кабинет с треском распахнулась, не выдержав напора двух сорванцов. Киришима и Каминари ворвались внутрь, их лица были раскраснены от возбуждения.
— Бро! Посмотри на это! — Киришима, не церемонясь, швырнул мне в руки свой планшет.
Я едва успел поймать гаджет. Ярость, горячая и привычная, тут же закипела во мне.
— Вам заняться нечем, болваны? — прошипел я, сжимая планшет так, что стекло затрещало. — Я дам вам работу. Патруль в северной части города. Всю ночь. Без перерывов.
— Да ты сначала посмотри! — не унимался Каминари, его глаза сверкали. — Там Рёна! Она в Китае! Ее сейчас объявляют номером один!
Имя прозвучало в тишине кабинета, как выстрел. Что-то холодное и тяжелое сжало мне горло. Рёна. Я не слышал о ней годами. Не позволял себе. Я вычеркнул ее из своего мира, как выжигаю каленым железом ненужную ветвь.
Я хотел швырнуть планшет обратно в его дурацкую, сияющую рожу. Хотел пригрозить увольнением. Но мои пальцы сами сжались на нем сильнее. Любопытство — гнусное, предательское — пересилило ярость.
— И что? — буркнул я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично. Но я уже смотрел на экран.
Там шла прямая трансляция. Какой-то пафосный зал в Китае, полный людей. На сцене — важные рожи в костюмах. И вот ведущий объявляет что-то на китайском, а потом переводит на японский.
— ... и теперь, набрав рекордное количество голосов... новый Герой Номер Один Китая! Нишимуру Рёну! Герой «Терновая Лоза»!
И она вышла.
Мир сузился до размеров экрана планшета. Все звуки — бормотание идиотов рядом, гул города за окном — пропали. Осталась только она.
Черт. Она. Выглядела... иначе. Не той дерзкой ученицей, не той испачканной кровью и грязью воительницей. Она была... королевой. На ней был черный брючный костюм, идеально сидящий на ней, подчеркивающий каждую линию, каждую кривую ее тела. Элегантный. Смертоносный. Ее волосы, черные как смоль, были убраны в сложную, но небрежную прическу, оставляющую открытой шею. На ее лице играла та самая, знакомая до боли, улыбка. Уверенная, ядовитая, полная безумного вызова.
Но сейчас в ней было что-то еще. Не просто вызов. Власть. Абсолютная, неоспоримая власть.
Она взяла микрофон. Ее поза была расслабленной, руки в карманах брюк, будто ей было плевать на все это торжественное собрание. И она начала говорить.
Ее голос. Низкий, бархатный, пропитанный ядом и медом. Он проникал под кожу, заставляя кровь бежать быстрее.
— Ну что же, — начала она, и ее улыбка стала еще шире, еще безумнее. — Вы выбрали психопатку. Надеюсь, вы понимаете, во что ввязались?
Легкий смешок в зале. А у меня в груди что-то сжалось. Она говорила на ломаном китайском, но я понимал каждое слово. Каждое.
— Вы говорите о порядке? О правилах? О морали? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что у меня по спине пробежали мурашки. — Война научила меня одному: правила пишутся выжившими. А мораль — удел тех, у кого есть время на размышления. У меня его нет. У меня есть только цель. И я достигаю ее любыми путями.
Я не дышал. Я слушал, и каждое ее слово било точно в цель. Это была она. Та самая. Но выточенная, закаленная, ставшая в тысячи раз опаснее.
— Вы хотите героя в сияющих доспехах? Идите в комиксы. Я — терновник. Я расту на пепелищах. Я цепляюсь за жизнь там, где другие умирают. Мои лозы не несут красоты. Они несут смерть. Быструю, эффективную и... очень, очень болезненную для тех, кто посмеет угрожать тому, что под моей защитой.
Она посмотрела прямо в камеру. Ее темные глаза, казалось, смотрели прямо на меня, через тысячи километров, через годы молчания. Они горели. Адом. Безумием. Силой. Я не мог оторвать взгляд. Это было гипнотизирующее, пугающее зрелище.
— Так что да, я ваш новый номер один. И если вы хотите спать спокойно, не мешайте мне работать. А если решите встать у меня на пути... — она не закончила. Вместо слов, у ее ног, прямо на сцене, из паркета выросли три черные, блестящие лозы с шипами. Они извивались, словно живые змеи. На них распустились огромные, черные бутоны. Они лопнули, выпустив облако фиолетовой пыльцы, которая медленно осела на сцену. — ... то убедительная просьба — составьте завещание заранее.
Тишина в зале была гробовой. А потом его взорвали аплодисменты. Не просто аплодисменты. Это был рев. Рев толпы, признавшей своего нового лидера. Своего тирана. Свою богиню.
Она стояла, улыбаясь, принимая это обожание как нечто само собой разумеющееся. Затем легкий, почти небрежный поклон. И ее финальные слова, произнесенные с той самой, дерзкой ухмылкой, что сводила меня с ума в UA:
— Рада вам служить.
Трансляция переключилась на ведущих, но я уже не видел их. Я смотрел на застывшее изображение — на ее улыбающееся лицо, на ее позу победительницы.
Внутри меня все перевернулось. Ярость. Гордость. Зависть. Жажда. Все смешалось в один гремучий, неконтролируемый коктейль.
Она сделала это. Чертовка. Она уехала в другую страну, начала с нуля и стала номером один. Своими методами. Своим безумием. Своей силой.
А я... я сидел тут, в своем кабинете, номер три, и разбирался с чертовыми сметами на ремонт.
— Офигенно, да? — нарушил тишину Каминари, его голос был полон восхищения. — Ничего не изменилась! Все та же психопатка! Только еще круче!
— Она выглядит... мощно, — добавил Киришима, с некоторым трепетом в голосе.
Я медленно поднял на них взгляд. Мои ладони, все еще сжимавшие планшет, дымились. Запах гари заполнил кабинет.
— Вон, — выдохнул я. Мой голос прозвучал тихо, но с такой концентрацией ненависти, что они оба вздрогнули.
— Но, бро...
— ВОН! — это был уже не выдох, а рык. Звериный, полный такой ярости, что стекла в окнах задребезжали.
Они отступили, глаза вытаращились. Они редко видели меня в таком состоянии. Обычно моя ярость была громкой, взрывной. Эта была тихой. И оттого в тысячу раз страшнее.
Не говоря ни слова, они ретировались, захлопнув за собой дверь.
Я остался один. Я отшвырнул планшет. Он врезался в стену и разбился вдребезги. Мне было мало. Я схватил со стола стопку бумаг и швырнул их в потолок. Бумаги разлетелись белым снегом по всему кабинету.
Я тяжело дышал, опершись руками о стол. Голова гудела. Перед глазами стояло ее изображение. Ее улыбка. Ее безумные глаза. Ее слова: «Правила пишутся выжившими».
Чертова сука. Чертовка. Она украла это. Она украла мое место. Она должна была быть здесь, в Японии, смотреть, как я становлюсь номером один. Она должна была видеть мой триумф. А вместо этого она построила свою собственную империю. Далеко от меня. Без меня.
И самое ужасное... самое отвратительное... я восхищался ей. Восхищался той безбашенной уверенностью, той силой, которую она излучала. Она не просила ни у кого разрешения. Она не пыталась понравиться. Она просто пришла и взяла то, что хотела. Так, как когда-то хотел я.
Но я сломался. Война, ожидания, эта проклятая необходимость быть «приемлемым» героем... все это сгладило мои острые углы. А она... она только заточила свои.
Я выпрямился и снова посмотрел в окно. На город, который я поклялся защищать. На город, который все еще не признавал меня своим королем.
Она была там, в Китае. Королева. А я здесь. Принц, вечно борющийся за трон.
Мысль о том, что я позволил ей уйти, что я сам оттолкнул ее, внезапно обожгла меня, как раскаленный металл. Что, если бы я поступил иначе? Что, если бы мы были вместе? Два номер один. Две стороны одной медали. Взрыв и Терновник. Самая опасная сила во всей Азии.
Но это были слабые мысли. Мысли неудачника. Я выбросил их из головы, зашвырнув в самый темный угол своего сознания, где уже лежали все остальные сожаления.
Она была прошлым. Призраком. Она достигла своего, а я достигну своего. Я стану номером один здесь, в Японии. Я докажу всем. И прежде всего — докажу ей. Хотя бы в своем воображении.
Я подошел к разбитому планшету, поднял его. Экран был темным. Но ее образ был выжжен на моей сетчатке.
— Поздравляю, сучка, — прошипел я в тишину кабинета. — Но это еще не конец. Ты увидишь. Увидишь, кто станет сильнее.
Но даже тогда, сквозь ярость и амбиции, я чувствовал это. Тот самый осколок тернового шипа в моем сердце. Он не просто был. Он начал прорастать. И обещал бесконечную, изматывающую боль.