Глава 1. Наследие взрыва
Рёна
— Стойте, Кацуми, Рина! — я бежала за детьми и остановилась, запыхавшись, опираясь руками на колени. — Ну что за дети... Кацуми, Рина! Вернитесь немедленно!
Двое маленьких бесов с взрывными прическами цвета спелой пшеницы, словно два торнадо, неслись по залитому неоновым светом торговому центру Шанхая, оставляя за собой след из вздохов прохожих и моих содрогающихся нервов. Пять лет. Целых пять лет, а я до сих пор не могла поверить, что они существуют. Что он существует в них.
Война стирает все живое. Она перемалывает кости, души и будущее в мелкую, кровоточащую пыль. Недавно мы были просто учениками, наивными пай-девочками и мальчиками, мечтающими о славе. А через мгновение — уже воинами, с оружием в дрожащих руках и пустотой в глазах. Сражаясь на передовой, видишь то, что не должен видеть подросток в семнадцать лет. Открытые переломы, вытекшие глаза, последний вздох друга, придавленного бетонной плитой. Но не нам решать здесь, что видеть. Нам решать — выжить или сломаться.
Я сломалась. Частично. Когда Шигараки, с его мерзкой, оскверняющей улыбкой, дотронулся до моей матери. Она была героем, Пылающей Хризантемой, способной управлять терновыми лозами. Она была ярче солнца. И она погасла за секунду. Рассыпалась в прах у меня на глазах. Я стояла, залитая ее кровью и пеплом, и не могла издать ни звука. Во мне что-то оборвалось, какая-то струна, связывающая меня с миром здравомыслящих, нормальных людей.
У каждого человека, даже у самого сломленного, должен быть тот, кто сможет залатать раны. Не заживить — залатать. Как грубый, кровавый шрам. Таким человеком для меня был Бакуго Кацуки.
С первого дня учебы мы с ним соревновались. Не за места в рейтинге — за господство. Я знала его как облупленного: каждую гримасу раздражения, каждый скрытый за яростью страх, каждый мускул на его теле. Он знал меня: все мои уловки, всю мою ядовитую натуру, мою потребность доминировать и провоцировать. Мы знали друг друга так, как не должны знать враги. Мы были двумя сторонами одной монеты — разрушительной и безрассудной.
Я любила его. Все это знали и видели. Я не скрывала этого. Но моя любовь не была нежной и романтичной. Она была животной, всепоглощающей страстью. Я была соблазнительницей по натуре. Во мне бушевал огонь, и я никогда не стеснялась этого. Из-за нашей негласной, ни к чему не обязывающей связи, я позволяла себе соблазнительно относиться ко всем парням нашего класса. В особенности к Киришиме, с его наивной преданностью, Каминари, с его глуповатым обаянием, и Тодороки, с его ледяной сдержанностью, которую мне так хотелось растопить.
Когда мы с Кацуки были рядом с кем-то из них, я постоянно шептала ему на ухо, горячим, влажным шепотом, полным обещаний: «Смотри, как он на меня смотрит. Представляешь, если бы он оказался между нами?» или «Если бы мы сейчас зашли в ту пустую классную комнату, я бы тебе показала, что значит по-настоящему выбить из тебя всю дурь».
Мы не встречались. Мы не признавались друг другу в любви. Это было не нужно. Мы наслаждались свободой и той дикой, неконтролируемой страстью, что пылала между нами. После ожесточенных тренировок, когда наши тела были измотаны до предела, а души — вывернуты наизнанку, мы находили утешение в грубом, почти жестоком сексе. Он был потрясающим. Взрывным, как и он сам. И всегда, всегда защищенный. Я следила за этим с педантичной точностью. Никаких сюрпризов. Никаких цепей.
Мы целовались в потайных местах: в запаркованных тренировочных роботах, на крыше общежития под холодными звездами, в кладовке во время школьных праздников. Но никогда не оглашали друг другу чувства. Я люблю свободу. Без ограничений, обязательств и душащих оков. Так что меня все устраивало.
Все меня хотели. Без исключения. Все мальчики в классе, да и не только, пытались найти хоть одну лазейку, чтобы я открыла для них свое сердце. Но мое сердце, вернее, его пылающее, испорченное ядро, принадлежало только Бакуго Кацуки. Как и его — мне. Хотя я знала, что никогда не будет чего-то большего. Мне это и не нужно было. С ним был лишь охрененный секс, снимающий напряжение лучше любого наркотика.
Война закончилась. Началась долгая, мучительная реконструкция Японии. Мы, выжившие ученики, вновь вернулись в UA. Два года мы доучивались, заливая раны теорией и практикой. И вот настал выпуск.
Мы, класс 1-А, пошел отмечать в уцелевший бар. Повисший в воздухе траур смешивался с горькой радостью выживания. Никто не думал пить, однако... выпили. Слишком много. И под гнетом алкоголя, под тяжестью всех пережитых потерь, я и Кацуки снова оказались вместе.
Все началось с тихого разговора в углу. Мы сидели близко, наши колени касались. Он был мрачнее тучи, его алые глаза блуждали по моему лицу.
— Чертова война, — пробормотал он, его голос был хриплым.
— Да, — согласилась я, опустошая свой бокал. — Она забрала слишком многое.
— Но не нас, — его взгляд зацепился за мой. В нем было знакомое пламя. — Мы выжили, сучка.
— Мы всегда выживаем, — я улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается давно забытое тепло.
Его рука нашла мою под столом. Пальцы сцепились с моими, грубо, почти больно. Это было прикосновение, полное немого вопроса и такого же немого ответа. Адреналин, алкоголь и старая, как мир, тяга сделали свое дело.
Потом его губы были на моих. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, полное соли от слез, которые мы никогда не проливали, и вкуса виски. Он впивался в мои губы, его язык властно требовал ответа, и я отвечала ему с той же яростью. В этом поцелуе была вся наша боль, вся злость на этот мир, вся невысказанная тревога и та странная, извращенная нежность, которую мы позволяли себе только в такие моменты. Мы цеплялись друг за друга, как утопающие за последнюю соломинку.
Дальше — лифт, его комната в отеле, куда мы перебрались, срывая с друг друга одежду. На этот раз не было презерватива. Не было мыслей, не было страха. Была только нужда. Острая, всепоглощающая. Его тело было знакомым и в то же время новым — более мускулистым, покрытым свежими шрамами, которые я ощущала под своими пальцами. Он вошел в меня с одним, резким, почти болезненным толчком, и я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Это был не просто секс. Это было уничтожение. Мы пытались уничтожить друг в друге память о войне, о смерти, о том, что мы — всего лишь дети, пережившие ад. Мы двигались в бешеном ритме, наши тела сливались в отчаянном танге, заглушающем крики из прошлого. Он рычал мне в ухо, я кусала его губы, плечи, все, до чего могла дотянуться. Это было так чертовски больно и хорошо одновременно.
А после... Лежа в промокшей от поста кровати, он сказал то, чего я и ожидала. Его голос был пустым, безжизненным.
— Я не смогу дать тебе то, чего ты так ждешь, Рёна.
Я повернулась к нему, облокотившись на локоть. Его профиль был резким на фоне ночного города за окном.
— Чего я жду, Кацуки?
— Тишины. Покоя. Семьи. — он произнес эти слова с таким отвращением, будто они были ядом. — Я выбираю карьеру. Я стану номер один. Пойми меня.
Я рассмеялась. Тихим, хриплым смехом. Я наклонилась к нему, ее губы почти касались его. Я никогда не хотела покоя. А на счет семьи.. не уверена.
— Конечно. Я и не просила. — я поцеловала его. Легко, быстро, прощаясь. — Моя свобода. Наконец-то. Прощай, мой Кацу.
Я ушла из его номера, не оглядываясь. Я вернулась домой, в особняк отца, и не была опустошена или расстроена. Напротив. Я сидела на веранде, курила и пила дорогое вино, глядя на восходящее солнце. Теперь, я наконец могу окунуться с головой в геройство. Как и хотела. Вся эта студенческая химия, вся эта тяга к нему — осталась в прошлом. Я была чертовски рада. И в глубине души надеялась, что в последующем между нами будет лишь случайный, ни к чему не обязывающий секс, когда это будет необходимо обоим.
А потом прошел месяц. Задержка. Сначала я думала — стресс, последствия войны, нервное истощение. Но внутренний голос, тот самый, что всегда шептал мне правду, нашептывал нечто иное. Сделала тест. Две жирные, красные полоски. Я смотрела на него с отчуждением, с холодным, рациональным отвращением. Не из-за стыда или страха — я просто не хотела детей. Я — человек с ветреной душой, цыганка в душе. Я хотела, чтобы так было всегда: скорость, опасность, свобода. Дети были оковами. Цепями, которые я видела на многих героях-женщинах.
Я показала тест отцу, в надежде, что он, рациональный и понимающий, скажет: «Сделай аборт, дочь. Твоя карьера важнее». Я была бы безумно рада, если бы он это сказал. Однако, посмотрев на эти две полоски, его лицо, еще не оправившееся от потери матери, озарилось странным светом. Он обнял меня и сказал тихо:
— Ничего. Воспитаем.
Я просто кивнула. Черт. Мне не хотелось этого ребенка. Однако... кто я такая, чтобы убивать чудо? Чудо, рожденное от такой дикой, необузданной страсти? Мой отец, Герой Номер Пять «Железный Самурай», был еще полон сил. Он любил свою работу, и я не хотела, чтобы он уходил в отставку из-за моего «происшествия». Я не могла позволить себе быть обузой.
Поэтому, холодным осенним утром, я собрала вещи, сняла все свои сбережения и уехала. Не в Европу, не в Америку. Я поехала в Китай, в старый район Шанхая — Шикумэнь. Он напоминал мне Японию: узкие улочки, двухэтажные каменные дома с деревянными ставнями, внутренние дворики-патио. Там было шумно, пахло специями и прошлым. Там я могла раствориться.
За время беременности я не сидела сложа руки. Я устроилась в местное геройское агентство «Алая Феникса». Работала, работала и еще раз работала. Я была в чрезвычайных ситуациях, спасала сотни жизней, лезла туда, куда нельзя уж точно лезть женщинам, беременным ребенком. Особенно двумя, как выяснилось на УЗИ. Близнецы. Ирония судьбы просто бьет ключом.
Я брала дополнительные смены. Патрулировала самые опасные районы, налаживала контакты с местными бандами и властями, чтобы мое имя было у всех на слуху. Я наслаждалась этим с новой, болезненной остротой. Я была сама по себе сумасшедшей девкой. Сказала бы даже... поехавшей. Каждый выброс адреналина был сладок. Каждый спасенный жизнь — напоминал, что я жива. Что во мне бьется не только мое сердце.
По итогу, за полгода я создала собственное агентство — «Шанхайский Шип». Все задания я выполняла с огромным, показным безумием. После особенно дерзких операций всегда были репортеры, и я, с безумной, широкой улыбкой, смотрела в камеру и говорила на ломаном китайском: «Я люблю свою работу. Особенно если мне разрешают быть психопаткой.»
Это стало моей визитной карточкой. Безумная героиня с терновыми лозами и ненормальной улыбкой. За месяц до родов мое агентство разрослось настолько, что я купила пентхаус в современном районе Пудун, с панорамными окнами на небоскребы, и открыла там второй филиал.
И вот, за месяц до родов, состоялось обновление рейтинга героев Китая. Мероприятие проводилось в Пекине, в огромном зале «Великий Зал Народа». Собрались все герои Поднебесной, официальные лица, пресса. Я была там, с огромным, тугим животом, в котором буянили два маленьких Бакуго. На мне был идеально скроенный костюм-тройка черного цвета с алой шелковой блузкой внутри. Он скрывал мой живот, делая меня стройной и опасной. Мои руки были засунуты в карманы брюк, поза — расслабленная, но полная скрытой угрозы.
Шла торжественная речь. Говорили о подвигах, о жертвах, о будущем. А я смотрела на толпу и думала о том, как же я люблю этот цирк. Наконец, ведущий, важный седой мужчина, объявил:
— ... и теперь, набрав рекордное количество голосов общественности и получив высшие оценки за эффективность и... э... уникальные методы работы... прошу выйти на сцену нового Героя Номер Один Китая! Нишимуру Рёну! Герой «Терновая Лоза»!
Зал взорвался аплодисментами. Я неторопливо, с легкой, безумной улыбкой на губах, поднялась на сцену. Мне вручили микрофон. Я обвела взглядом зал, задерживаясь на самых важных лицах, бросая вызов каждому.
— Ну что же, — начала я, и мой голос, низкий и влажный, заполнил зал. — Вы выбрали психопатку. Надеюсь, вы понимаете, во что ввязались?
Легкий смешок пробежал по залу.
— Вы говорите о порядке? О правилах? О морали? — я усмехнулась, и в моей улыбке было нечто хищное. — Война научила меня одному: правила пишутся выжившими. А мораль — удел тех, у кого есть время на размышления. У меня его нет. У меня есть только цель. И я достигаю ее любыми путями.
Я сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
— Вы хотите героя в сияющих доспехах? Идите в комиксы. Я — терновник. Я расту на пепелищах. Я цепляюсь за жизнь там, где другие умирают. Мои лозы не несут красоты. Они несут смерть. Быструю, эффективную и... — я снова улыбнулась, и на сцене, у моих ног, из паркета выросли три тонкие, черные лозы с шипами, медленно извивающиеся в такт моим словам, — и очень, очень болезненную для тех, кто посмеет угрожать тому, что под моей защитой.
Я посмотрела прямо в камеру, мои темные глаза горели безумием и абсолютной уверенностью.
— Так что да, я ваш новый номер один. И если вы хотите спать спокойно, не мешайте мне работать. А если решите встать у меня на пути... — лозы у моих ног резко взметнулись вверх, и на них распустились крупные, черные бутоны. Они лопнули, выпуская в воздух облачко фиолетовой пыльцы, которая медленно оседала на сцену. — ... то убедительная просьба — составьте завещание заранее.
Я закончила. В зале стояла гробовая тишина, перемешанная с страхом и восхищением. Я сделала легкий, почти небрежный поклон, и моя ухмылка стала еще шире.
— Рада вам служить.
Аплодисменты были оглушительными.
... Спустя девять месяцев, в самой современной клинике Шанхая, на свет появились они. Двое. Когда мне их принесли, я не могла поверить своим глазам. Это не могло быть правдой. Два маленьких личика, два комплекта алых, сердитых глаз, смотрящих на меня. Их волосы, светлые и торчащие в разные стороны, точь-в-точь как у него. Каждый изгиб бровей, каждая линия губ — все было его. Копии. Идеальные, миниатюрные копии Бакуго Кацуки.
Я думала, что Бакуго Кацуки навсегда ушел из моей жизни, но... теперь его часть была рядом со мной. В облике моего сына и дочери. Кацуми и Рины.
И сейчас, глядя на них, носящихся по торговому центру, я чувствовала смесь безумной любви и щемящей боли. Они были его наследием. Напоминанием о той страсти, что чуть не сожгла меня дотла.
— Кацуми! — рявкнула я уже своим, геройским голосом, в котором зазвенела сталь.
Мальчик замер на месте, обернулся. Его алое око загорелось вызовом.
— Но мама! Мы просто...
— Никаких «но»! — я подошла к ним, взяла за руки. Рина, его точная копия, даже в характере, надула губки.
— Мы хотели посмотреть на того робота! — заявила она, тыча пальчиком в огромный интерактивный дисплей.
— Вы можете посмотреть на него, держа меня за руку, — сказала я твердо. — Или мы немедленно возвращаемся домой, и вы лишаетесь мультиков на неделю.
Они переглянулись. В их взгляде читалась та же самая, знакомая до боли, борьба между яростью и прагматизмом , что была и у их отца. В конце концов, бунт был подавлен. Они покорно взяли меня за руки.
Вдруг Кацуми потянул меня за рукав.
— Мама, а папа тоже был героем? Как ты?
Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Я смотрела на его лицо, на его отца, смотрящего на меня из прошлого.
— Да, — ответила я просто. — Он был... великим героем. Лучшим.
— Почему он не с нами? — вступила Рина, ее голосок был полон детского любопытства, лишенного злобы.
Я сделала глубокий вдох, глядя на сияющие неоновые огни за стеклянным куполом торгового центра. Пять лет. Они начали задавать вопросы.
— Потому что... у него была очень важная работа. Как и у меня. Он... защищал мир.
— А мы ему не нужны? — Кацуми нахмурил свои светлые бровки, и в его глазах мелькнула ранняя, не по годам, суровость.
Мое сердце сжалось. Я присела перед ними, чтобы быть с ними на одном уровне, не выпуская их рук.
— Слушайте меня, и запомните раз и навсегда, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось им в память. — Вы — самые лучшие, самые важные люди в моей жизни. Вы — мое самое большое сокровище. И то, что ваш отец не здесь, не имеет никакого отношения к тому, какие вы замечательные. Это его выбор. Его путь. А наш путь — здесь. И мы пройдем его вместе. Понятно?
Они кивнули, не до конца понимая, но чувствуя серьезность момента. Их маленькие ручки сжали мои пальцы сильнее.
— А он сильный? — спросила Рина.
— Сильнее многих, — улыбнулась я.
— Сильнее тебя? — не унимался Кацуми.
— В некоторых вещах — да, — призналась я. — Он мог создавать огромные взрывы.
Глаза детей загорелись. В их алых зрачках вспыхнули маленькие искорки.
— ВЗРЫВЫ? — хором воскликнули они.
— Да, — я засмеялась, вставая. — Но мои лозы все равно круче. Теперь пошли, купим вам это мороженое, а то вы меня совсем замучали.
Я повела их дальше, к кафе, чувствуя их тепло в своих ладонях. Они были его частью. Его живым, дышащим наследием. Они были моими цепями и моим спасением. Моим наказанием и моей наградой. И глядя на их взрывные макушки, я понимала — он никуда не уходил. Он был здесь, в каждом их взгляде, в каждой их улыбке, в каждой вспышке их зарождающейся Причуды.
Война забрала у меня мать. Война подарила мне их. Баланс вселенной? Или просто жестокая шутка судьбы? Не знаю. Но я знала одно: я, Рёна Нишимура, Герой Номер Один Китая, Терновая Королева, бывшая соблазнительница и сумасшедшая девка, никогда не отдам их никому. Даже ему.
Особенно ему.