Пролог
Воздух на тренировочном полигоне «С» был густым, пропитанным пылью и запахом озона. Солнце, безжалостное и яркое, отражалось от стальных ребер разрушенных зданий-декораций, но не могло прогнать ледяную напряженность, витавшую между двумя фигурами.
Они стояли друг напротив друга, как два противоположных полюса, два элемента, готовых взорваться при малейшем соприкосновении.
Рёна Нишимура. Ее черные волосы, собранные в высокий хвост, словно живая тень, бились по спине в такт ее ровному, спокойному дыханию. В глазах — бездонных, темных, как ночное море, — плескалась опасная усмешка. Ее костюм героя, облегающий, как вторая кожа, черного цвета с алыми вставками, подчеркивал каждую линию ее тела: гибкого, сильного, смертоносного. Она была воплощением контролируемой мощи, ядовитой лианы, готовой обвить свою жертву и вонзить в нее шипы.
Бакуго Кацуки. Его взрывчатая натура ощущалась физически. Каждый мускул был напряжен, как пружина, сжатая до предела. Взгляд, острый и яростный, прожигал ее насквозь. Он ненавидел ее спокойствие. Ненавидел то, как она смотрела на него — будто знала какую-то грязную тайну о нем, будто видела насквозь все его бронированные стены. Его руки, облаченные в гантели-пусковые установки, слегка дымились, выдавая нетерпение, кипящее внутри.
«Начало боя между командами «А» и «В»!» — прозвучал голос Айзавы из динамиков, но они его уже не слышали.
Они существовали только в своем микрокосме ненависти, притяжения и яростного, невысказанного признания.
— Ну что, взрывунчик, — голос Рёны был низким, бархатным, с примесью яда. — Покажешь мне, на что способен твой «попиксельный» взрыв? Или будешь стоять, как истукан, и дымиться?
Его рык был ответом. Глухой, звериный. Он рванулся с места, как выпущенная из лука стрела, оставляя за собой шлейф огня и гари. Правая рука занесена для удара, ладонь уже светилась ярким, накапливающимся зарядом.
Рёна не сдвинулась с места. Она лишь усмехнулась шире, и эта улыбка была опаснее любого оружия. Ее пальцы слегка пошевелились, и земля у ее ног вздыбилась.
— Кацу-у-у~ — пропела она, растягивая слоги с насмешливой нежностью, от которой у него в жилах закипала кровь.
И в этот момент бетонная плита перед ней треснула, и из-под нее, с оглушительным грохотом, вырвались огромные терновые лозы. Они были толщиной в его руку, черные, блестящие, будто отполированные, и усеянные шипами длиной в палец, отточенными до бритвенной остроты. Они двигались с невероятной скоростью, извиваясь, как змеи, и нацелились прямо в Бакуго, в его горло, в грудь, в глаза.
Он не ожидал такой скорости. Черт, он никогда не мог до конца предугадать, что выкинет эта тварь. Ее «Терновая Королева» — причуда, позволяющая ей контролировать и порождать ядовитые растения, — была коварна и непредсказуема.
Взрыв! Резкий хлопок, и он отбросил себя в сторону, перекувыркнувшись в воздухе. Лозы просвистели в сантиметрах от него, разрезая воздух с шипящим звуком. Второй взрыв скорректировал траекторию. Третий. Он парил, как бесшабашный шмель, уворачиваясь от смертоносных щупалец.
Но Рёна не была бы сама собой, если бы дала ему передышку. Ее пальцы танцевали в воздухе, а лисы, будто живые существа, читали его движения, предугадывали маневры. Одна, самая тонкая и почти невидимая, рванулась из тени обломка.
Он не успел.
Острый, как бритва, шип чиркнул по его щеке, чуть ниже скулы. Быстро. Точно. Боль была острой и мгновенной. По щеке, по его разгоряченной, потной коже, потекла струйка крови, алая и яркая на его загорелом лице.
Он приземлился, тяжело дыша. Не от усталости — от ярости. Его пальцы дрожали. Он медленно провел тыльной стороной ладони по порезу, посмотрел на алую полосу. Его глаза, алые, как его кровь, поднялись на нее. В них бушевал ад.
— Сучка, — выдохнул он. Слово было не криком, а тихим, обжигающим, как кислота, обещанием.
Рёна лишь рассмеялась. Звонко, вызывающе. Ее лозы отступили, скрывшись обратно под землю, оставив после себя лишь изрытую землю и напряженную тишину.
— Что, великий и непобедимый Бакуго Кацуки, не может уклониться от одной маленькой веточки? — она склонила голову набок, притворно-сочувственно. — Тебе нужен пластырь? Можешь попросить красиво.
Он не ответил. Он просто рванулся к ней снова. На этот раз без предупреждающих взрывов. Тихим, яростным броском. Она не успела среагировать, как он оказался в паре сантиметров от нее, его тело почти прижалось к ее, жар от него обжигал ее кожу даже сквозь костюмы.
Одна его рука вцепилась в ее запястье с такой силой, что кости затрещали. Вторая уперлась в стену за ее спиной, отчего бетон покрылся паутиной трещин.
— Еще одно слово, — прошипел он, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало ее губы. — Одно слово, и я разнесу твою ухмылку в пыль.
Она не отпрянула. Не испугалась. Наоборот. Она приподняла подбородок, ее губы оказались в сантиметре от его. Ее темные глаза смотрели прямо в его алые, без тени страха, только с вызовом и... интересом? Предвкушением?
— Лжешь, — прошептала она, и ее дыхание, сладкое, с привкусом мяты и чего-то запретного, коснулось его губ. — Тебе нравится это. Нравится, когда я бросаю тебе вызов. Нравится эта боль. Ты бы заскучал без меня, Взрывной засранец.
Его пальцы сильнее сжали ее запястье. Боль пронзила ее, острая и живая, но на ее лице лишь промелькнула гримаска удовольствия.
— Ты думаешь, ты меня знаешь? — его голос был низким, хриплым.
— Я знаю, что ты такое, Бакуго. Взрыв, ищущий, во что бы ториться. А я... — она медленно, не отрывая от него взгляда, провезла кончиком языка по собственной губе, — я лучший фитиль, который ты когда-либо встречал.
Он замер. Его ярость, всегда кипящая на поверхности, вдруг ушла внутрь, сконцентрировалась в плотный, раскаленный шар. Он смотрел на ее губы. На каплю пота, скатившуюся по ее шее и скрывшуюся в вырезе костюма. На вызов в ее глазах. Эта ведьма. Эта ядовитая, чертовская ведьма. Она играла с ним, как кошка с мышью, и самое ужасное, что он позволял ей это делать. Потому что в этом безумии, в этой схватке не на жизнь, а на смерть, он чувствовал себя... живым. По-настоящему.
Его голова наклонилась еще на миллиметр. Их лбы почти соприкоснулись. Мир сузился до точки между их губами. Он чувствовал ее запах — дождь, земля после грозы и что-то дикое, первобытное.
— Команда «В» побеждает! — оглушительно прозвучал голос из динамиков, разрывая заклинание.
Они дернулись, словно их окатили ледяной водой. Бакуго резко отшатнулся от нее, будто обжегшись. Его лицо исказила маска привычной ярости, но в глазах, на мгновение, промелькнуло что-то еще — растерянность, почти стыд.
— Отвали, — бросил он сквозь зубы и, развернувшись, пошел прочь, оставляя за собой запах гари и невысказанных слов.
Рёна осталась стоять у стены, тяжело дыша. Она потерла запястье, на котором уже проступал синяк в форме его пальцев. На ее губах играла странная, задумчивая улыбка.
«Да, — подумала она, глядя на его удаляющуюся спину. — Беги. Но ты уже в моей ловушке, Кацуки. И ты это знаешь».
Душ после тренировки был священным ритуалом, смывающим не только пот и грязь, но и остатки адреналина, и напряжение неудачного боя. Бакуго стоял под ледяными струями, стараясь не думать. Не думать о ее глазах. О ее губах. О том, как ее тело прижималось к стене, податливое и сильное одновременно. Черт.
Он вышел из душа, натянул штаны и, мокрый, с каплями воды, стекающими по торсу, направился к своей каморке. Он не ожидал встретить ее в полутемном коридоре, ведущем к раздевалкам.
Рёна ждала его. Она прислонилась к стене, уже переодетая в простую одежду — черные леггинсы и свободную футболку, которая сползала с одного плеча, открывая гладкую кожу. Ее волосы были распущены, влажными волнами спадая на плечи. Она держала в руках две бутылки с водой, одну из которых протянула ему.
— На. Выглядишь так, будто готов взорваться от обезвоживания.
Он проигнорировал протянутую бутылку, пытаясь пройти мимо. Ее рука легла ему на грудь, останавливая. Ладонь была прохладной на его горячей коже.
— Не дуйся, — сказала она тихо, ее голос в тишине коридора звучал особенно интимно. — Ты же знаешь, что это просто игра.
— Не трогай меня, — буркнул он, но не оттолкнул ее руку.
— А что, если я хочу? — она приподняла бровь, ее пальцы слегка пошевелились, касаясь его кожи, ощущая напряженные мускулы под ней. — Что, если мне нравится, когда ты такой... дикий?
Он схватил ее за запястье, но на этот раз без злобы. Скорее с оттенком предупреждения.
— Ты играешь с огнем, Нишимура.
— А ты и есть огонь, Бакуго, — она приблизилась, ее тело почти касалось его. Запах ее шампуня, клубника и что-то пряное, ударил ему в нос, перебивая запах его собственного геля для душа. — И знаешь что? Мне нравится, как он обжигает.
Его дыхание перехватило. Он ненавидел ее за эту наглость. Ненавидел за то, как легко она читала его, как будто он — открытая книга, написанная на языке, который знала только она. Но больше всего он ненавидел себя за то, что ее близость, ее слова, ее прикосновения заставляли его кровь бежать быстрее, а разум — отключаться.
— Чего ты хочешь? — выдохнул он, его голос прозвучал хрипло.
— Чего хочу? — она повторила, ее губы изогнулись в порочную улыбку. Ее свободная рука поднялась и медленно, почти невесомо, провела по свежей царапине на его щеке. Он вздрогнул, но не отпрянул. Боль смешалась с чем-то другим, острым и желанным. — Я хочу посмотреть, что скрывается за всем этим гневом. Хочу увидеть, что произойдет, когда ты перестанешь сдерживаться. Не на тренировке. А по-настоящему.
Она встала на цыпочки, ее губы оказались рядом с его ухом.
— Я слышала, у тебя не только руки взрывные, — прошептала она, и ее горячее дыхание обожгло его мочку уха. — Говорят, ты умеешь взрывать не только стены.
Это было последней каплей. Все его сдержанность, все его контроль, все его попытки отгородиться — рухнули в одно мгновение. С рычанием, который был скорее стоном, он вцепился в ее волосы, оттянув ее голову назад, заставляя посмотреть ему в глаза. В них не было ни капли ярости. Только темная, животная жажда.
— Ты сама этого напросилась, — прошипел он.
И его губы грубо прижались к ее.
Это не был поцелуй в романтичном смысле. Это было сражение. Это было завоевание. Это было наказание и поощрение одновременно. Его губы были жесткими, требовательными, почти жестокими. Он кусал ее, заставляя вскрикнуть от боли, которую тут же заглушил своим ртом. Его язык вторгся в ее рот, властный, не оставляющий выбора.
И она... она отвечала ему с той же силой. Ее руки впились в его волосы, прижимая его к себе еще сильнее. Ее ногти впились в кожу его спины. Она не подчинялась, она боролась за главенство в этом безумном, первобытном танце. Ее тело прижалось к его, гибкое и податливое, но полное скрытой силы.
Он оторвался от ее губ, тяжело дыша. Его губы были слегка распухшими, на ее нижней губе проступила капелька крови.
— Заткнись, — бросил он, хотя она не произнесла ни слова. Он схватил ее за руку и практически потащил за собой по коридору, к своей комнате.
Она шла за ним, ее темные глаза горели торжеством и тем же диким огнем, что пылал в нем. Дверь в его комнату захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены.
Внутри, в полумраке, освещенная только светом луны, падающим из окна, они стояли, тяжело дыша, измеряя друг друга взглядами. Воздух был густым, как мед, и таким же сладким от предвкушения.
— Ну что, Герой, — выдохнула Рёна, медленно стягивая с себя футболку. Ее грудь, упругая и высокая, поднялась в такт ее дыханию. — Покажешь мне, как ты справляешься с настоящими угрозами?
Следующие несколько часов были хаосом. Грубым, прекрасным, освобождающим хаосом. Его руки, способные крушить бетон, были так же сильны и на ее коже, оставляя синяки и следы, которые наутро будут напоминать о их ярости. Ее ногти оставляли длинные красные полосы на его спине, когда он входил в нее с одним, резким, почти болезненным толчком, вырывая из ее горла не крик, а низкий, победный стон.
Он не был нежен. Он был Бакуго Кацуки — взрывным, необузданным, яростным. И она принимала его таким. Более того, она требовала этого. Ее шепот в полутьме был полон вызова и одобрения: «Да... вот так... сильнее... покажи мне, на что ты способен».
Они не говорили о чувствах. Не было нежных слов, обещаний, признаний. Было только тело. Жаркая, влажная кожа. Глухие стоны, переходящие в рычание. Укусы, оставляющие следы. И взрывы — не от его Причуды, а те, что рождались глубоко внутри, сокрушающие разум и волю.
Он заглушал ее крики своими губами, когда ее тело содрогалось в оргазме, и сам терял контроль, когда ее ноги обвивались вокруг его талии, прижимая его к себе еще глубже, еще ближе.
Когда все закончилось, они лежали в кромешной тьме, в его узкой кровати, слушая, как бьются их сердца — сначала бешено, потом все медленнее и медленнее. Их тела были липкими от пота, покрытыми следами их страсти-битвы.
Он лежал на спине, уставившись в потолок. Она — на боку, прислонившись к нему, ее спина касалась его бока. Ее пальцы медленно водили по его руке, ощущая каждый мускул, каждый шрам.
Никто не говорил ни слова. Слова были бы лишними. Они все сказали своими телами. Эта близость была честнее любых признаний. Они были двумя сторонами одной монеты — разрушительной и яростной. Они понимали друг друга на уровне инстинктов.
Он знал, что это неправильно. Что она — как яд, который медленно проникает в кровь и от которого уже не избавиться. Но в этот момент, с ее телом, прижатым к его, с запахом их секса в воздухе, ему было наплевать.
Она знала, что он никогда не будет принадлежать ей. Не будет нежным, не будет говорить сладкие слова. Но ей это и не было нужно. Ей нужно было это — грубая, реальная, животная страсть, которая заставляла ее чувствовать себя живой больше, чем что-либо еще.
Через некоторое время он почувствовал, как ее дыхание выровнялось, тело обмякло. Она уснула. Ее рука все еще лежала на его груди.
Он лежал и смотрел в темноту. На ее лице, лишенном теперь насмешки и вызова, было что-то хрупкое, почти невинное. Что-то, что заставляло его сердце сжиматься с непривычной, пугающей болью.
Он осторожно, чтобы не разбудить, снял ее руку с себя, повернулся на бок спиной к ней и закрыл глаза, стараясь заглушить хаос в своей голове.
«Сучка, — снова подумал он, но на этот раз беззлобно, с каким-то странным, горьким привкусом на языке. — Проклятая сучка».
А она, притворяясь спящей, улыбнулась в темноте. Она знала, что завоевала не его сердце — оно было слишком хорошо защищено. Но она завоевала его плоть. Его ярость. Его животную сущность. И для нее, в их темном, извращенном танце, этого было более чем достаточно.
Война, которая грядет, отнимет у них многое. Но этот вечер, этот грубый, безмолвный секс в студенческом общежитии, навсегда останется в их памяти как последний всплеск цвета перед долгой, беспросветной ночью. Как момент, когда они, не признаваясь в этом даже самим себе, нашли в другом единственное понимание, на какое были способны.
Они еще не знали, что через несколько лет, среди пепла и потерь, эта ночь будет иметь последствия, которые навсегда свяжут их куда прочнее, чем любое признание в любви. Последствия в лице двух маленьких существ, которые будут носить его взрывной характер и ее темную харизму.
Но это будет потом. А пока... пока они были просто двумя студентами с израненными душами, нашедшими временное пристанище в объятиях друг друга.