последствия.

Пэйтон проснулся первым, но не спешил вставать. Он лежал, обнимая Каю, и слушал её ровное дыхание. В комнате не было лишних звуков — ни уведомлений, ни звонков. Для него это было идеальное утро. Когда Кая открыла глаза, он мягко коснулся губами её лба.

— Нам никто не мешает, — прошептал он, поглаживая её по плечу. — Только ты и я. Это лучшее лекарство.

Он заставил её остаться в постели подольше, просто разговаривая о каких-то мелочах. Он был непривычно нежным, но в этой нежности чувствовалось напряжение — он словно заново выстраивал границы их личного пространства, куда не должен был входить никто третий.

Около двух часов дня они вместе спустились на кухню. Пэйтон, накинув легкий джемпер, помогал Кае готовить. Он настоял на том, чтобы самому нарезать овощи, хотя руки еще немного подрагивали от слабости.

— Тебе не стоило вчера так пугаться, — сказал он, когда они сели за стол. Он не смотрел на неё, сосредоточенно помешивая чай. — Я ценю твою заботу, правда. Но я не хочу, чтобы ты искала поддержки у посторонних людей. Всё, что касается нас, должно оставаться здесь, внутри этого дома.

Кая промолчала, не желая напоминать о том, что её «поиск поддержки» был вызван его же состоянием. Она видела, что Пэйтон старается быть спокойным, и не хотела разрушать этот мирный момент.

Вечер опустился на особняк мягким синим одеялом. Они сидели в гостиной, читали, когда в дверь неожиданно и громко постучали. В этом уединенном месте такие визиты без предупреждения были редкостью.

— Кто это может быть? — Пэйтон мгновенно напрягся. Его пальцы сжали книгу так, что страницы помялись.

— Наверное, кто-то ошибся, — Кая поднялась. — Я открою, сиди, тебе нельзя на сквозняк.

Она вышла в холл и открыла тяжелую дубовую дверь. На пороге стоял запыхавшийся доктор Маркус. Было видно, как он взволнован.

— Кая! Слава богу! — выпалил он, переступая порог. — Я уже собирался вызывать службу спасения! Почему вы не отвечали? Я писал вам всё утро, я отправил пять сообщений в обед, я пытался дозвониться каждые полчаса! Когда я не получил ни одного ответа на свои вопросы о состоянии Пэйтона, я решил, что случилось что-то непоправимое!

Кая замерла. Холодный пот прошиб её спину. Она почувствовала, как за её плечом выросла тень. Пэйтон стоял в дверях гостиной, его лицо в полумраке холла казалось высеченным из камня.

— Писали ей всё утро? — голос Пэйтона был ледяным, вибрирующим от скрытой угрозы. — Пытались дозвониться каждые полчаса?

Он медленно вышел вперед, отодвигая Каю за свою спину — как самое дорогое, что он пытался защитить от вторжения. Его глаза, еще недавно смотревшие на неё с нежностью, теперь полыхали яростью.

— Пэйтон, подожди, он просто беспокоился... — начала Кая, но он поднял руку, приказывая ей замолчать.

— Вы возомнили, доктор, что имеете право врываться в её жизнь с такой навязчивостью? — Пэйтон сделал шаг к Маркусу, и тот невольно попятился к выходу. — Вы решили, что её день должен состоять из ответов на ваши сообщения?

— Послушайте, это мой долг как врача! — пытался оправдаться Маркус, но его голос дрожал. — Кая вчера была в отчаянии, она просила меня быть на связи...

— В отчаянии?! — Пэйтон внезапно сорвался на крик, и этот звук, казалось, сотряс стены дома. — Она была со МНОЙ! Она не нуждается в вашей опеке! Каждое ваше сообщение — это попытка влезть туда, где вам не место! Вы не просто врач, вы — наглец, который решил, что может занимать её мысли весь день!

Он схватил Маркуса за плечо и буквально вытолкнул его на крыльцо.

— Если я еще раз узнаю, что вы пытаетесь связаться с ней за моей спиной... если вы еще раз решите, что имеете право «переживать» за неё больше, чем я... я уничтожу вашу карьеру и вашу спокойную жизнь. Убирайтесь! Мы больше не нуждаемся в ваших услугах. Никогда!

Он с грохотом захлопнул дверь и запер её на замок, после чего резко обернулся к Кае. Его грудь тяжело вздымалась, лицо покраснело от гнева.

— Значит, он писал тебе весь день? — он подошел к ней вплотную, глядя в глаза с невыносимой болью и бешенством. — Ты позволила ему думать, что его внимание уместно? Ты дала ему право врываться в наш дом в этот час? Ты понимаешь, что ты сделала? Ты впустила его в нашу личную жизнь, Кая! Ты позволила постороннему человеку стать частью твоего дня, пока я был уверен, что мы принадлежим только друг другу!

Он открыл рот, чтобы продолжить, чтобы выплеснуть остатки той горькой, удушающей обиды, которая скопилась внутри:

— Ты ведь понимаешь, что ты...

Но Кая не дала ему закончить. Внутри неё в этот момент что-то окончательно оборвалось. Лавина бесконечных обвинений, этот абсурдный допрос из-за телефона и обычных медицинских сообщений — она просто слишком сильно устала.

Устала бояться его реакций, устала подбирать слова, устала чувствовать себя виноватой за то, что вчера ночью буквально спасала его от тяжелых осложнений.

Она не стала кричать в ответ. Кая просто посмотрела на него — долгим, бесконечно утомленным и опустошенным взглядом, в котором не осталось ни капли прежнего страха. В этом взгляде была только звенящая усталость человека, у которого забрали последние силы.

Ни сказав ни единого слова, она резко развернулась и направилась прочь из холла — к лестнице, ведущей на верхний этаж, подальше от него, от этой разрушительной ярости и глухих замков.

Этот безмолвный, решительный разворот подействовал на Пэйтона как ледяной душ. Бешенство, направленное на доктора Маркуса, никуда не исчезло, оно всё еще клокотало в его груди, заставляя кровь шуметь в ушах. Но вид Каи, которая молча уходила от него, закрываясь в своем глухом отчуждении, отозвался внутри него острой, почти физической паникой.

Ему могло не нравиться её поведение, он мог злиться до темноты в глазах, но мысль о том, что она сейчас уйдет и воздвигнет между ними стену, была для него невыносима.

— Кая! — хрипло вырвалось у него.

Забыв про оставшуюся после болезни слабость, он рванулся следом за своей девочкой. Он догнал её уже у самой лестницы, практически взлетев на первые ступени, чтобы переградить ей путь.

— Кая, стой, подожди... — Пэйтон перехватил её за локти. Его хватка больше не была грубой или давящей, как минуту назад у двери — теперь его пальцы крупно дрожали, и он держал её бережно, словно боялся, что она разобьется или просто растает в воздухе.

Она попыталась высвободиться, даже не глядя на него, но он мягко, но настойчиво потянул её к себе, заставляя остановиться.

Его лицо, еще секунду назад казавшееся каменной маской гнева, теперь смялось от подступающего отчаяния. Он по-прежнему тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном.

— Посмотри на меня... пожалуйста, ну же, — его голос сорвался, теряя всю свою властную силу. Он заглядывал ей в лицо, пытаясь поймать её упрямо опущенный взгляд. — Прости меня. Черт, любимая, прости... Я... я знаю, что я сорвался. Я знаю, что напугал тебя.

Кая продолжала смотреть в сторону, её губы были плотно сжаты. Пэйтон, видя её холодность, заговорил быстрее, лихорадочно, путаясь в словах, но не отпуская её рук.

— Я был зол, я и сейчас зол, потому что этот придурок не имел права так нагло лезть к тебе! — в его голосе снова прорезались яростные нотки, но он тут же подавил их, заметив, как вздрогнули её плечи. Он судорожно выдохнул, утыкаясь лбом в её плечо, пряча лицо в изгибе её шеи. — Но я не должен был кричать на тебя. Не должен был винить тебя в этом. Ты ни в чем не виновата, я знаю... Ты просто хотела как лучше.

Его горячее дыхание обжигало её кожу. Кая чувствовала, как сильно бьется его сердце — быстро, неровно, словно он только что пробежал марафон.

Его извинения были такими же буйными и пугающе искренними, как и его гнев. Он не умел чувствовать наполовину.

— Когда я услышал, что он писал тебе весь день... пока я спал, пока я был уверен, что мы скрылись от всех... меня будто заживо подожгли, — глухо прошептал Пэйтон, сильнее прижимая её к себе, словно пытался раствориться в ней, укрыть от всего мира. — Мне стало невыносимо от мысли, что кто-то посторонний занимает твое время, твои мысли... что ты делишься нашей жизнью с кем-то еще. Я испугался, понимаешь? Испугался, что этот мир, который мы построили, так легко разрушить извне. Не уходи от меня. Злись, кричи, бей меня, если хочешь, но не молчи так. Только не уходи в другую комнату.

После того как буря в холле утихла, в доме воцарилась тяжелая, но уже не враждебная тишина. Пэйтон, всё еще тяжело дыша, не отпускал руки Каи, пока не убедился, что она больше не пытается вырваться и уйти в холодное одиночество другой комнаты.

Он повел её обратно в спальню, но теперь его движения были лишены той резкости, что пугала её днем. Он шел чуть позади, словно охраняя её, и его рука осторожно покоилась на её талии. Поднявшись в комнату, он первым делом закрыл тяжелую дверь и на мгновение прислонился к ней лбом, закрыв глаза.

— Мне нужно было просто выставить его, — глухо произнес он, не оборачиваясь. — Мне не следовало выливать это всё на тебя.

Кая села на край кровати, чувствуя, как по телу разливается свинцовая усталость. Она смотрела на свои руки и молчала. Пэйтон подошел к ней и медленно опустился на ковер у её ног.

Это была его излюбленная поза — поза человека, который готов подчиняться только ей одной, признавая свою неправоту без лишних слов.

Он аккуратно снял с неё домашние туфли и начал массировать её ступни своими горячими ладонями. Это было так неожиданно и так интимно, что Кая невольно вздрогнула.

— Твои ноги ледяные, — заметил он, поднимая на неё взгляд. В его глазах больше не было безумия, только тихая, изматывающая нежность. — Ты весь день бегала вокруг меня, пока я изображал больного тирана.

Он не позволил ей спуститься на кухню. Пэйтон сам принес поднос с остатками обеда и свежим чаем, который он заварил с маниакальной тщательностью. Они ели прямо в постели, в полумраке, освещаемом только парой ламп с мягким теплым светом.

Пэйтон почти не прикасался к еде. Он следил за каждым движением Каи, подкладывая ей лучшие кусочки, словно пытаясь этим накормить не только её тело, но и загладить вину перед её душой. Он ловил каждый её вздох, каждое движение ресниц.

— Знаешь, — тихо сказал он, протягивая ей чашку чая, — я действительно верил, что спасаю нас. Мне казалось, что если я уничтожу этот канал связи, то всё то беспокойство и страх, которые ты испытывала из-за меня, исчезнут вместе с ним. Я дурак, Кая. Я знаю, что техника не лечит тревогу.

Остаток вечера они провели, переплетясь телами под тяжелым кашемировым одеялом. Пэйтон полулежал, прислонившись спиной к изголовью, а Кая устроилась у него на груди.

Он медленно, ритмично поглаживал её по волосам, и этот жест действовал на обоих умиротворяюще.

Они не смотрели телевизор и не пытались читать. Тишина была им необходима, чтобы затянулись раны после дневной ссоры. Пэйтон то и дело подносил её ладонь к своим губам, запечатлевая долгие, почти благоговейные поцелуи на её пальцах.

— Я не хочу, чтобы между нами когда-либо снова встал кто-то другой, — прошептал он ей в макушку. — Даже если этот человек хочет помочь. Обещай мне... что если тебе станет страшно или тяжело со мной, ты скажешь об этом МНЕ. Не врачу, не подруге, не кому-то в переписке. Только мне. Я исправлюсь. Я сделаю всё, чтобы тебе не хотелось искать утешения на стороне.

Кая чувствовала, как его сердце бьется под её ухом — ровно и мощно. Она понимала, что его раскаяние искренне, но знала и то, что его любовь всегда будет граничить с этой темной, всепоглощающей бездной.