последствия.

Утро началось с того, что Пэйтон почувствовал себя окончательно здоровым. Тело наполнилось силой, сознание стало ясным, и первым делом он хотел крепко обнять Каю, чтобы поблагодарить её за ту нежность, которой она окружала его все эти дни. Но как только он коснулся её плеча, его ладонь будто обожгло.

Кая спала, но её сон не был спокойным. Лицо было бледным, губы пересохли, а на лбу выступили мелкие капельки пота. Пэйтон осторожно приложил тыльную сторону ладони к её щеке и похолодел — она буквально пылала.

— Маленькая моя... — прошептал он, и в груди болезненно кольнуло.

Он понял всё мгновенно. Она отдала ему все свои силы, не отходила от него ни на минуту, пока он бредил, и теперь вирус, который он принес в дом, перекинулся на неё.

Вина за вчерашнюю вспышку гнева. Он оставил её без связи и без врача именно тогда, когда она сама оказалась в опасности.

Весь день Пэйтон не отходил от кровати ни на шаг. Теперь он был её тенью, её сиделкой и защитником.

Он менял прохладные полотенца на её лбу каждые пятнадцать минут, поил её водой из ложечки и кутал в одеяла, когда её начинал бить озноб.

— Всё хорошо, я здесь, — шептал он, когда она прерывисто вздыхала во сне. — Я никуда не уйду.

Он чувствовал странное, почти болезненное единство в этой ситуации. Теперь они были по-настоящему изолированы от мира не только стенами особняка, но и общей болезнью, которую делили на двоих.

Он смотрел на её беззащитное лицо и понимал, что сейчас он для неё — весь мир, единственный человек, способный ей помочь.

К вечеру состояние Каи стало критическим. Градусник показывал пугающие цифры, и Пэйтон, несмотря на свою решимость, начал поддаваться панике.

Он обтирал её нежную кожу прохладной водой, стараясь сбить этот испепеляющий жар, но лихорадка не отступала.

Кая начала метаться по постели. Её сознание помутилось, она была где-то далеко, в тумане бреда, но в отличие от Пэйтона, который в болезни закрывался в себе, Кая в лихорадке искала только его.

— Пэйтон... — её голос был тихим, севшим от жара, но в нем слышалась такая отчаянная мольба, что у него перехватило дыхание. — Пэйтон, где ты?.. Мне так холодно... найди меня...

— Я здесь, девочка моя, я рядом! — Пэйтон тут же притянул её к себе, садясь на кровать и устраивая её голову у себя на плече. Он обхватил её руками, пытаясь передать ей свою силу, свое тепло, которое теперь должно было не обжигать, а исцелять.

— Пэйтон... не уходи... — шептала она, вцепляясь пальцами в его домашнюю футболку. — Только не оставляй меня в этой темноте... Пожалуйста...

Она не узнавала комнату, не понимала, что происходит, но она знала его имя. Она звала его как своего единственного спасителя, как человека, который был её якорем в этом безумном огненном океане.

Её пальцы судорожно сжимали его одежду, словно она боялась, что он исчезнет, как только она ослабит хватку.

Пэйтон прижал её к себе еще крепче, зарываясь лицом в её горячие, пахнущие лавандой и болезнью волосы. Его глаза увлажнились.

В этот момент он ненавидел себя за вчерашнюю ярость, за каждое резкое слово, сказанное ей. Она звала его, даже не осознавая этого, её подсознание тянулось к нему, несмотря на всё, что он совершил.

— Клянусь, я никогда тебя не оставлю, — хрипло шептал он ей на ухо, раскачивая её в объятиях, как ребенка. — Тише, тише... я держу тебя. Я не отпущу. Слышишь? Я здесь.

Он провел так весь остаток вечера: полулежа в кровати, удерживая её в своих объятиях, пока она продолжала звать его в бреду.

Каждый её шепот с его именем был для него одновременно и высшей наградой, и самым суровым наказанием. Он понял, что она не просто его девочка, за которую он несет ответственность, а часть его самого, и её боль была для него во сто крат невыносимее собственной.

Около трех часов ночи состояние Каи стало критическим. Она больше не бредила и не звала его — она впала в тяжелое, пугающее забытье.

Её дыхание стало коротким, поверхностным и свистящим, а кожа приобрела восковой, почти прозрачный оттенок, сквозь который проступали синеватые вены.

Пэйтон еще раз измерил температуру. Когда он увидел цифры, его сердце буквально пропустило удар.

Это была та самая черта, за которой начинались необратимые процессы. Он снова и снова обтирал её ледяной водой, его собственные руки онемели от холода и напряжения, но жар не отступал ни на долю градуса.

Он сидел на краю кровати, сжимая её безжизненную ладонь, и чувствовал, как внутри него рушится всё, во что он верил. Он, человек, который привык контролировать судьбы тысяч людей, который считал, что может защитить свою девочку от всего на свете, сейчас был абсолютно беспомощен.

«Я не справляюсь», — эта мысль ударила его с силой физического удара. — «Она умирает у меня на руках, а я просто смотрю на это».

Пэйтон посмотрел на телефон — памятник его вчерашней гордыне и слепому гневу. В его голове еще звучали его собственные угрозы в адрес доктора Маркуса: «Я уничтожу тебя, если ты еще раз свяжешься с ней...»

Он ненавидел этого человека. Ненавидел за то, что тот видел Каю слабой, за то, что тот имел наглость беспокоиться о ней. Но когда Кая издала тихий, едва слышный стон боли, вся ненависть Пэйтона мгновенно испарилась, вытесненная одним-единственным, всепоглощающим страхом — страхом её потерять.

Он резко поднялся, едва не опрокинув таз с водой, и бросился в кабинет к стационарному телефону. Его пальцы, привыкшие к уверенным жестам, судорожно путались в кнопках.

Маркус ответил после второго гудка — он явно не спал.

— Слушаю, — голос врача был настороженным и холодным.

— Это Пэйтон, — он выговорил это имя с трудом, чувствуя, как гордость встает комом в горле. — Забудь всё, что я наговорил тебе вчера. Мне плевать на обиды. Кая... ей очень плохо. Жар не сбивается. Она почти не дышит.

Наступила секундная тишина. Пэйтон сжал трубку так, что пластик затрещал.

— Пэйтон, вы понимаете, что... — начал было Маркус.

— Приезжай! — сорвался на крик Пэйтон, и в этом крике была не привычная властность, а голая, первобытная мольба. — Пожалуйста. Я пришлю за тобой машину, если нужно, только будь здесь через десять минут. Я... я не знаю, что делать. Спаси её.

Эти десять минут до приезда врача стали для Пэйтона самыми долгими в жизни. Он вернулся в спальню, снова опустился на колени у кровати и прижался лбом к руке Каи.

— Прости меня, маленькая, — шептал он, и слезы жгли ему глаза. — Я был так занят своей злостью, что пропустил момент, когда тебе стало действительно плохо. Пожалуйста, дыши. Доктор сейчас приедет. Всё будет хорошо.

Когда во дворе послышался шум шин и визг тормозов, Пэйтон лично бросился открывать дверь. На пороге стоял Маркус с медицинским чемоданом, бледный и решительный. Пэйтон не сказал ни слова — он просто молча отступил в сторону, пропуская его, признавая свое поражение перед болезнью и свою нужду в этом человеке.

Он провел врача в спальню и встал в углу, превратившись в безмолвную тень. Ему было невыносимо видеть, как Маркус касается Каи, как он расстегивает ворот её пижамы, чтобы послушать легкие, но Пэйтон стоял неподвижно.

Он подавил в себе каждое проявление ревности и гнева. В эту ночь он окончательно понял: его любовь к ней была намного больше, чем его эгоизм.

Он готов был впустить в их дом сотню врачей, готов был сам уйти в тень, лишь бы только она снова открыла глаза и назвала его по имени.

Он смотрел на сосредоточенное лицо Маркуса и про себя повторял только одну молитву: «Пусть она живет. Пожалуйста, пусть она просто живет».

— Сорок и две, — коротко бросил Маркус, взглянув на бесконтактный термометр. Его голос был жестким. — Пэйтон, мне нужна ваша помощь. Сейчас я поставлю капельницу, нужно зафиксировать её руку. Она может начать метаться от холода лекарства.

Пэйтон, который еще вчера обещал сломать Маркусу руки, если тот прикоснется к Кае, беспрекословно подчинился. Он сел на край кровати, осторожно, но крепко обхватив горячее предплечье Каи. Его сердце обливалось кровью: кожа девушки была такой сухой и тонкой, что казалась пергаментом.

Когда игла вошла в вену, Кая вздрогнула и издала тихий, жалобный стон.

— Тише, маленькая, тише... — Пэйтон прижался губами к её мокрому от пота виску, шепча это как заклинание. — Я держу тебя. Всё уже заканчивается.

Маркус работал быстро: жаропонижающее, мощный антибиотик, физраствор, чтобы снять интоксикацию. Он не смотрел на Пэйтона, но чувствовалось, как между ними искрит электричество.

Врач был зол — он понимал, что если бы его вызвали на несколько часов раньше, до такого состояния можно было бы не доводить.

Следующие сорок минут они провели в полном молчании, прерываемом только мерным стуком капель в резервуаре. Маркус сидел в кресле напротив, не сводя глаз с монитора портативного тонометра, прикрепленного к руке Каи. Пэйтон же так и остался сидеть на кровати, не выпуская руки своей девочки.

— Она заразилась от вас, — не выдержал Маркус, глядя в окно на занимающийся рассвет. — Но её организм истощен. Она слишком много сил отдала вашему лечению и, похоже... — он на мгновение запнулся, глядя на Пэйтона, — сильному стрессу. Её иммунитет просто сдался.

Пэйтон сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Он понимал намек. Стресс, который он устроил ей вчера со сценой ревности , стал последней каплей.

— Я знаю, — глухо ответил Пэйтон, не поднимая головы. В его голосе не было привычной угрозы — только бесконечная, выжигающая нутро усталость. — Больше этого не повторится.

Ближе к пяти утра Кая внезапно глубоко вздохнула. Её тело, до этого напряженное как струна, вдруг обмякло. По её лбу и шее покатился обильный пот — верный признак того, что кризис миновал и температура начала падать.

Она приоткрыла глаза. Взгляд был мутным, несфокусированным, но она тут же почувствовала присутствие Пэйтона. Её пальцы слабо пошевелились в его руке.

— Пэйтон?.. — её голос был едва слышным шелестом.

— Я здесь, радость моя. Я здесь, — он моментально склонился над ней, закрывая собой весь мир, включая стоящего в стороне врача.

— Мне... так мокро... и странно... — она попыталась улыбнуться, но силы тут же покинули её.

— Это лекарство работает. Температура падает, — он осторожно убрал прилипшую прядь волос с её лица. — Спи. Я никуда не уйду. Клянусь тебе.

Маркус подошел, чтобы проверить пульс и сменить флакон. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, он позволил себе немного расслабиться.

— Кризис прошел, — заключил он. — Но она будет очень слабой еще несколько дней. Ей нужен абсолютный покой. И, Пэйтон... — Маркус посмотрел ему прямо в глаза. — Постарайтесь, чтобы этот покой был не только физическим, но и душевным. Ей нельзя волноваться.

Пэйтон молча кивнул. Он встал, чтобы проводить врача к выходу. В холле, у той самой двери, где вчера кипели нешуточные страсти, Пэйтон остановился.

— Спасибо, Маркус, — сказал он, и это было самое искреннее «спасибо» в его жизни. — Завтра мой человек привезет тебе новый телефон. И... компенсацию за вчерашний инцидент. И за этот ночной вызов.

— Оставьте себе свои деньги, Пэйтон, — холодно ответил врач, надевая пальто. — Просто не убивайте её своей любовью. Она у вас слишком хрупкая для таких бурь.

Когда дверь за Маркусом закрылась, Пэйтон еще долго стоял в пустом холле. Рассветные лучи пробивались сквозь окна, освещая пылинки в воздухе.

Он чувствовал себя так, будто прошел через войну и чудом остался жив. Он вернулся в спальню, разделся и осторожно лег поверх покрывала рядом с Каей, прислушиваясь к её теперь уже ровному, спокойному дыханию.

Впереди было долгое восстановление, но самое главное — она дышала, и она была с ним.