последствия.

Прошло несколько недель после того дня «перемирия».

Однажды ночью Кая проснулась от того, что почувствовала легкое движение воздуха. Она приоткрыла глаза и увидела Пэйтона.

Он не спал. Он сидел в кресле у окна, в полумраке, и просто смотрел на неё. В его руках был маленький блокнот, в который он что-то записывал при свете луны.

— Пэйтон? Почему ты не спишь? — сонно спросила она.

Он вздрогнул, словно его застали за чем-то сокровенным, но тут же подошел к кровати и опустился на край.

— Прости, я не хотел тебя будить, — он мягко провел тыльной стороной ладони по её щеке. Его взгляд был таким тяжелым от нежности, что у Каи перехватило дыхание. — Я просто... записывал.

— Что записывал?

— Список вещей, которые заставляют тебя улыбаться, — признался он шепотом, и в его голосе прозвучала редкая для него уязвимость. — Сегодня ты улыбнулась, когда увидела того рыжего кота у пекарни. И еще когда пила чай с жасмином. Я хочу помнить каждую секунду, когда ты была счастлива, чтобы, если вдруг наступит плохой день, я точно знал, как вернуть тебе этот свет.

Вечером того же дня, когда они вернулись домой после прогулки, Пэйтон почувствовал себя плохо — сказалось нервное напряжение последних недель и бесконечные перелеты по работе. У него поднялась высокая температура.

Кая сидела рядом с ним, прикладывая прохладный компресс к его лбу. Пэйтон, этот железный человек, перед которым трепетали бизнес-партнеры и враги, сейчас лежал в полузабытьи. Он бредил, но даже в бреду он произносил только одно имя.

— Кая... не уходи... — шептал он, отчаянно ища её руку. — Я всё отдам... только будь рядом. Ты — моё дыхание. Если тебя нет, я задыхаюсь.

Она сжала его ладонь, и он мгновенно успокоился, словно её прикосновение было единственным лекарством, способным усмирить его шторм.

Он любил её так сильно, что это чувство было его величайшей силой и его единственной смертельной слабостью.

Он не просто любил её — он жил ею. Каждый его вдох, каждая заработанная им монета, каждое его решение принималось с единственной мыслью: «Как это отразится на ней? Будет ли она в безопасности? Будет ли она любить меня завтра?».

Кая не отходила от него ни на шаг. Она сменила десяток прохладных компрессов, осторожно обтирая его лицо, шею и грудь влажным полотенцем.

Каждый раз, когда она пыталась встать, чтобы сменить воду, он, даже находясь в полузабытьи, инстинктивно перехватывал её запястье. Его пальцы, горячие как угли, сжимались с удивительной силой.

— Я здесь, Пэйтон, я рядом, — шептала она, наклоняясь к его уху.

Он что-то бессвязно бормотал, его вечно холодные глаза за закрытыми веками быстро двигались.

В какой-то момент он отчетливо произнес: «Не отдавай меня... Кая, закрой двери...». Она чувствовала, как её сердце обливается кровью от этой беззащитности человека, который обычно держал в страхе весь город.

К трем часам ночи температура поднялась до критической отметки. Лекарства не помогали, и Кая, подавляя панику, набрала номер скорой помощи.

Вскоре в особняк вошли медики. Среди них был молодой врач, доктор Маркус — высокий, подтянутый, с открытым лицом и мягким голосом. Он быстро оценил ситуацию, пока Кая, бледная от недосыпа, объясняла симптомы.

Пэйтон пришел в сознание как раз в тот момент, когда врач наклонился над ним, чтобы прослушать легкие и осмотреть зрачки. Увидев над собой мужчину, Пэйтон мгновенно напрягся. Его взгляд, всё еще подернутый лихорадочным туманом, стал острым и опасным.

— Кто это?.. — прохрипел он, пытаясь приподняться на локтях. — Кая, отойди от него.

— Пэйтон, тише, это врач. Тебе очень плохо, — она положила руку ему на плечо, пытаясь удержать.

Врач, не обращая внимания на враждебность пациента, продолжал делать свою работу.

— Пожалуйста, принесите его карту, если она есть, — обратился Маркус к Кае, на мгновение коснувшись её предплечья в успокаивающем жесте. — И не волнуйтесь, мы сейчас сделаем укол, станет легче.

Пэйтон перехватил это мимолетное касание. Его челюсти сжались так, что послышался хруст. Даже будучи прикованным к постели жаром, он умудрился бросить на врача такой взгляд, будто приговорил его к смерти на месте.

Когда осмотр был окончен и Пэйтону ввели жаропонижающее, врач жестом пригласил Каю выйти в коридор.

— Мне нужно выписать рецепт и дать вам инструкции по уходу, — негромко сказал Маркус. — Давайте выйдем, пусть он попробует заснуть.

Кая кивнула и сделала шаг к двери.

— Я сейчас вернусь, любимый. Отдохни.

Но не успели они переступить порог, как из спальни раздался хриплый, яростный окрик:

— Кая! Вернись!

Она обернулась. Пэйтон тяжело дышал, его лицо было пугающе бледным, но в глазах полыхала чистая, неразбавленная ревность. Он попытался сесть, превозмогая слабость, его рука дрожала, указывая на дверь.

— Тебе нечего... обсуждать с ним... там, — каждое слово давалось ему с трудом. — Говори здесь. При мне.

— Пэйтон, это просто инструкции, — мягко сказала Кая, чувствуя неловкость перед врачом. — Я буду прямо за дверью.

— Нет! — он почти сорвался на крик, который тут же перешел в тяжелый кашель. Несмотря на приступ, он продолжал смотреть на молодого доктора с нескрываемой ненавистью. — Кая, если ты выйдешь... если ты сделаешь хоть шаг за ним...

Доктор Маркус тактично отошел чуть дальше в коридор, понимая специфику пациента, но Пэйтон не унимался.

Его любовь, доведенная до абсолюта, не признавала границ даже перед лицом болезни. Для него любой мужчина рядом с ней был врагом, посягающим на его единственное сокровище.

Кае пришлось на мгновение вернуться к нему. Она села на край кровати и взяла его лицо в свои ладони.

— Посмотри на меня. Я люблю только тебя. Я просто возьму рецепт и провожу его. Пять минут, Пэйтон. Ровно пять минут.

Он схватил её за руки, глядя на неё с такой отчаянной мольбой и злостью одновременно, что у неё задрожали губы.

— Ты моя, — прошептал он, игнорируя присутствие чужого человека. — Моя... и ничья больше. Даже когда я умираю.

Она быстро вышла, чувствуя на своей спине его обжигающий взгляд. Пока врач записывал дозировки в коридоре, из спальни доносился глухой звук удара — Пэйтон в бессильной ярости ударил кулаком по прикроватной тумбе, не в силах вынести мысли о том, что она проводит время с кем-то другим, пусть даже это спасает ему жизнь.

Когда Кая вернулась, он уже лежал, закрыв глаза, но по его тяжело вздымающейся груди и плотно сжатым губам она поняла: он не спит.

Он ждал. И как только дверь за врачом закрылась, он снова нащупал её руку, притягивая к себе с такой силой, словно боялся, что она исчезнет вместе с ушедшим гостем.

— Как мило с твоей стороны, — его голос звучал как сухой хруст гравия. — Проводить его. Убедиться, что он нашел выход из нашего дома.

Он наконец повернул голову, и в его глазах, всё еще подернутых пеленой лихорадки, читалась не просто ярость, а какое-то болезненное отчаяние.

В его словах сквозила горечь человека, который чувствует, как его мир рушится, и пытается удержать осколки голыми руками.

— Мне не нравится, что ты касалась его, — он сказал это ровно, но в этом спокойствии было больше опасности, чем в любом крике. — Мне не нравится, что он смотрел на тебя. Что он знает, где ты живешь. Что он вообще дышал одним воздухом с тобой, пока я лежал здесь, беспомощный, как кукла.

Он перевел взгляд на свои руки, которые дрожали от слабости.

— Я не виню тебя, Кая. Ты спасала меня. Я знаю это, — он сделал паузу, и его голос дрогнул, становясь почти жалобным. — Но эта мысль... она отравляет меня сильнее, чем любая инфекция. Каждая секунда, когда ты была не со мной, а с ним, казалась мне часом. Я чувствовал себя... лишним в своей же жизни.

Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде читалась мольба, смешанная с болезненным собственничеством. Он понимал, что его злость — это лишь защитная реакция на его собственную беспомощность, на то, что он не смог быть для неё единственным щитом в этот момент.

— Пожалуйста. Просто будь здесь. Не оставляй меня с этими мыслями одного. Они... они съедят меня живьем, если ты не перекроешь их собой.