последствия.

Событие, которое окончательно выбило почву из-под ног Пэйтона, произошло на ежегодном «Благотворительном Балу Основателей». Это был вечер, когда старая элита (семья Данте) и новые деньги (семья Пэйтона) сталкивались в одном зале.

Кая была ослепительна в бордовом платье с открытой спиной. Пэйтон весь вечер не отходил от неё ни на шаг, его рука постоянно покоилась либо на её талии, либо на затылке, демонстрируя всем: «Она моя».

Но стоило ему отлучиться на пять минут для короткого разговора с ректором, как Данте нашел её.

Кая вышла в пустую оранжерею, чтобы перевести дух. Данте стоял в тени тропических деревьев. Он не был в смокинге, как остальные — он пришел в черной рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами.

— Твой Пэйтон не бог, Кая. Он просто сопляк с чековой книжкой, — прошипел Данте, и в этот момент его пальцы коснулись её шеи, прямо над чокером Пэйтона.

Пэйтон не закричал. Он не потребовал объяснений. У него просто «снесло крышу» от факта, что кто-то посмел осквернить его девушку своим прикосновением.

Пэйтон преодолел расстояние между ними за долю секунды. Он не просто ударил Данте — он действовал как профессиональный ликвидатор. Первым ударом он сломал Данте челюсть, вторым — впечатал его голову в бетонную колонну оранжереи.

— Ты. Коснулся. Моей. Каи, — каждое слово Пэйтона звучало как смертный приговор.

Данте усмехнулся, не чувствуя опасности:

— Твои деньги здесь не работают, Пэйтон.

Пэйтон лишь слегка наклонил голову и достал телефон. Он нажал одну кнопку и поднес устройство к уху. — Начинайте, — коротко бросил он.

В течение следующих пяти минут Данте наблюдал, как его жизнь рассыпается в прах прямо на глазах. Его телефон начал разрываться от звонков.

Сначала — сообщение об аннулировании всех семейных счетов. Затем — звонок от отца, чей голос дрожал от ужаса: «Данте, что ты наделал? Нас выставили из совета директоров, на нас подали иски, о которых мы даже не знали... нас стирают!»

Пэйтон стоял и смотрел на Данте с леденящим душу спокойствием.

— Я не буду тебя бить, — сказал он, подходя вплотную. — Боль проходит. Но нищета и позор — это навсегда. Ты больше не существуешь в этом городе. Ты — тень. И если ты еще раз посмотришь в сторону моей девочки, я сделаю так, что твоё имя вычеркнут даже из архивов роддома.

Данте побледнел, его рука бессильно соскользнула с запястья Каи.

Когда они вернулись домой, Пэйтона трясло. Его ревность была настолько сильной, что он не мог даже говорить. Он верил Кае, он знал, что она не виновата, но сам факт того, что Данте физически оставил след на её коже, доводил его до исступления.

Он завел её в ванную комнату, облицованную черным мрамором. Его движения были резкими, лихорадочными.

— Пэйтон, ты меня пугаешь... — прошептала Кая.

Он не ответил. Он открыл кран, и в огромную чашу ванны хлынула вода. Он начал снимать с неё украшения, но не аккуратно, а так, словно они были пропитаны ядом. Каждое кольцо, каждый браслет он швырял в стену.

— Он смотрел на тебя. Он дышал тем же воздухом, — голос Пэйтона сорвался. — Я хочу содрать этот вечер с твоей памяти.

Он заставил её войти в воду. Он взял губку и начал тереть её руку — ту самую, которую держал Данте — с такой силой, что кожа покраснела.

— Я доверяю тебе, Кая. Клянусь, я доверяю тебе больше, чем богу, — он упал перед ванной на колени, его глаза лихорадочно блестели. — Но я ненавижу то, что мир может тебя видеть. Я хочу закрыть тебя в золотой клетке, где единственный свет будет исходить от меня. Я ревную тебя к солнцу, потому что оно касается твоих плеч. Я ревную тебя к ветру.

Он внезапно замолчал и прижался лбом к её мокрому колену.

— Я уничтожил его семью за пять минут. И я сделаю это с каждым. Я не буду бить их, Кая. Я буду лишать их права на существование.

Кая смотрела на его дрожащие плечи и понимала: Пэйтон окончательно перешел черту.

Она протянула руку и коснулась его волос. Пэйтон вздрогнул и посмотрел на неё с такой отчаянной любовью и безумием, что ей стало ясно: она для него — всё. И это «всё» он не намерен делить ни с кем, даже на уровне случайного взгляда.

— Ты мой мужчина, — прошептала она, понимая, что теперь её жизнь — это жизнь в эпицентре самого красивого и опасного урагана в мире. — Но если ты уничтожишь всех вокруг... кто останется, чтобы восхищаться твоей королевой?

Пэйтон поднялся, его взгляд снова стал стальным. Он взял полотенце и начал бережно, почти благоговейно вытирать её кожу.

— Только я, — ответил он. — Больше тебе никто не нужен.

Утро началось обманчиво спокойно. Пэйтон вел себя так, словно вчерашнего инцидента в оранжерее и его ледяного ультиматума семье Данте не существовало.

Он доверял ей — и это доверие было его самым сильным и самым опасным качеством.

Они вошли в холл университета вместе. Пэйтон держал её за руку, переплетя пальцы, и его спокойствие было почти осязаемым, пока они не дошли до её шкафчика.

У подножия металлической дверцы стоял огромный, вызывающе роскошный букет полевых ромашек. Простых, белых, невинных — одних из любимых цветов Каи.

Пэйтон замер. Его рука не разжалась, напротив — он сжал ладонь Каи так сильно, что кольца впились ей в кожу. Он смотрел на эти цветы, и Кая почувствовала, как воздух вокруг них начал вибрировать от электричества.

Он не стал кричать. Он не ударил по шкафчику. Но то, что произошло в его глазах, было страшнее физической расправы. Его зрачки расширились, поглощая радужку, а лицо превратилось в маску из мертвого мрамора.

Это была точка невозврата. Пэйтон понял: Данте не просто не испугался — он решил посягнуть на самое сокровенное, на то, что Пэйтон считал своей исключительной территорией: на нежность Каи.

— Ромашки... — голос Пэйтона был тихим, похожим на шелест лезвия по шелку. — Он принес тебе символ невинности после того, как вчера трогал тебя.

Он медленно отпустил руку Каи и подошел к букету. Его движения стали пугающе плавными. Он поднял букет, вдохнул их запах, и на его губах появилась странная, ломаная усмешка.

— Пэйтон, не надо... — прошептала Кая, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги.

В следующую секунду он слетел окончательно. Пэйтон резко, с животной яростью, рванул букет, разрывая стебли и листья.

Он не просто бросил их на пол — он начал уничтожать их с какой-то маниакальной тщательностью. Лепестки летели во все стороны, превращаясь в белое крошево под его тяжелыми ботинками.

Он топтал их молча, тяжело дыша, и в этом акте было столько первобытной ревности, что студенты, стоявшие в коридоре, в ужасе прижались к стенам.

Закончив с цветами, он резко обернулся к Кае. Он подошел к ней вплотную, вдавливая её в шкафчики. Его руки уперлись в металл по обе стороны от её головы. От него пахло дорогим парфюмом, металлом и яростью.

— Ты знала, что он их принесет? — его голос вибрировал от сдерживаемого безумия.

— Нет, Пэйтон! Клянусь...

— Я доверяю тебе, — он перебил её, его лицо было в сантиметре от её лица. — Я верю каждому твоему слову. Но я ненавижу то, что в твоей голове есть хоть одно воспоминание, связанное с этим ублюдком и этими чертовыми цветами. Я хочу выжечь их из твоей памяти.

Он схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои безумные глаза.

— Он думает, что ромашки — это путь к твоему сердцу? Он думает, что может быть «добрым и нежным» на моем фоне?

Пэйтон внезапно рассмеялся — это был сухой, безрадостный смех человека, который перешел грань.

— Сегодня каждый чертов магазин в этом городе получит приказ: больше ни одной ромашки не должно быть продано. Я скуплю их все и сожгу на главной площади. Весь мир будет пахнуть гарью, Кая, чтобы ты никогда больше не вспомнила этот запах.

Он остался в коридоре, прислонившись к шкафчику, пока она была на парах. Он не заходил внутрь, но каждый раз, когда дверь аудитории открывалась, она видела его — он стоял там, как неподвижное, черное изваяние, охраняющее свой клад.

Когда Кая вышла после лекций, Пэйтон подошел к ней и надел на её шею новую цепочку. На ней висел кулон в виде крошечной ромашки, отлитой из чистого, холодного платины.

— Теперь они не завянут, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе слышалась торжествующая одержимость. — И теперь они — от меня. Каждое твоё любимое воспоминание, Кая... я перепишу его. Я заменю собой всё.

Он посмотрел на остатки растоптанных цветов на полу, которые уборщики побоялись трогать в его присутствии.

— Данте еще жив только потому, что я хочу, чтобы он видел, как ты носишь мои цветы. Это будет его медленной смертью.

В этот момент в конце коридора появился Данте. Он шел уверенно, с наглым блеском в глазах. Он видел, что Пэйтон стоит рядом с Каей, видел растерянность девушки и ярость её парня. Но Данте решил, что вчерашнее «бескровное» утро Пэйтона — это признак слабости, а не силы.

Данте подошел почти вплотную. Он проигнорировал Пэйтона, глядя только на Каю.

— Вижу, ты нашла мой подарок, — мягко сказал Данте. — Они такие же нежные, как ты, Кая. Жаль, что тебе приходится носить этот железный ошейник, когда ты создана для полевых цветов.

Пэйтон сделал глубокий вдох, пытаясь сдержаться. Его доверие к Кае было абсолютным — он не сомневался в её чувствах. Он просто ненавидел, что этот человек дышит рядом с ней.

— Уйди, Данте. Сейчас же, — прохрипел Пэйтон, не оборачиваясь.

Но Данте совершил ошибку, которая стала для него роковой. Он решил доказать, что он «смелее» Пэйтона. Он протянул руку и попытался коснуться щеки Каи, почти невесомо, шепча так, чтобы Пэйтон слышал:

— Признайся, тебе ведь не хватает простого тепла, а не этой больной одержимости...

В ту же секунду всё закончилось. Пэйтон не просто «взбесился». В его голове словно взорвалось солнце. Он не думал о последствиях. Он просто превратился в стихию.

Первым ударом Пэйтон буквально впечатал Данте в ряд металлических шкафчиков. Звук удара был такой силы, что, казалось, металл прогнулся.

Это была яростная, неудержимая расправа. Пэйтон бил Данте с какой-то отчаянной, почти плачущей яростью. Каждый удар сопровождался глухим рыком.

Он не целился красиво — он просто уничтожал того, кто посмел коснуться его девочки.

— Ты... не... смеешь... её... трогать! — каждое слово Пэйтона вбивалось вместе с его кулаками.

Студенты в ужасе разбегались. Кая кричала, пытаясь схватить Пэйтона за плечи, но он её не слышал.

Он видел только лицо Данте, которое уже превратилось в кровавое месиво. Пэйтон повалил его на пол и продолжал бить, пока его собственные костяшки не разбились в кровь, смешиваясь с кровью врага.

Только когда Кая обхватила его сзади, прижавшись всем телом и умоляя остановиться, Пэйтон замер. Его кулак застыл в сантиметре от лица Данте, который уже не двигался.

Пэйтон тяжело дышал, его грудь вздымалась, а по лицу стекал пот. Он медленно развернулся в кольце рук Каи. Его глаза, только что полные безумия, мгновенно изменились, когда он увидел её испуганное лицо.

В его взгляде не было торжества. Там была только бесконечная, болезненная любовь.

— Он трогал тебя, Кая... — прошептал он, и его голос сорвался. — Он хотел забрать у тебя твою чистоту своими словами. Я не мог... я не мог позволить ему это.

Он проигнорировал лежащего на полу Данте, вокруг которого уже собиралась толпа и охрана. Пэйтон просто взял лицо Каи в свои окровавленные руки, оставляя на её коже алые следы, и прижался своим лбом к её лбу.

— Прости, что ты это видела, — шептал он, закрыв глаза. — Прости, что я такой. Но я сгорю в аду прежде, чем позволю кому-то вроде него даже подумать, что он может стоять рядом с тобой.