последствия.

‼️В этой главе слишком много 🔞 ‼️

Леви, стоявший в дверях под охраной Брайса, всё еще не мог поверить в происходящее. Увидев Каю на коленях перед Пэйтоном, он принял её слова за результат страха или стокгольмского синдрома. В его глазах вспыхнуло отчаянное, почти героическое безумие.

— Кая, что ты говоришь?! — выкрикнул он, делая шаг вперед, несмотря на то, что Брайс тут же преградил ему путь. — Он запугал тебя! Он же сумасшедший, посмотри на его глаза! Кая, пойдем со мной, я защищу тебя, мы уедем туда, где он нас никогда не найдет! Помнишь наши обещания? Помнишь тот берег? Ты не можешь любить этого монстра!

Пэйтон, всё еще стоявший на коленях и прижимавшийся к Кае, замер. Его спина напряглась, а пальцы снова судорожно впились в её платье. В его душе снова начал закипать яд, но Кая не дала ему времени сорваться.

Она медленно поднялась, заставляя Пэйтона тоже встать. Она повернулась к Леви, и её лицо, еще минуту назад полное нежности к парню , превратилось в ледяную маску презрения.

— Обещания? — её голос прозвучал так холодно, что тот невольно вздрогнул. — Леви, ты жалок. Тебе кажется, что ты герой в какой-то романтичной сказке, но на деле ты просто жалкое напоминание о жизни, которую я ненавидела. Ты пришел сюда, в мой дом, и рискнул жизнью моего парня ради своих призрачных фантазий?

— Кая... — Леви застыл, пораженный её тоном.

— Не смей произносить мое имя, — отчеканила она, подходя на шаг ближе, так, чтобы свет лампы подчеркнул её величие и его ничтожность. — Ты для меня — никто. Пустое место. Ошибка прошлого, которую я стерла в тот день, когда встретила Пэйтона. Ты думал, что «спасаешь» меня? От чего? От самого лучшего, что было в моей жизни? Посмотри на себя... Ты пришел сюда с пустыми руками и пустой головой, пытаясь разрушить то, что тебе не по зубам. Уходи, пока я сама не попросила Пэйтона сделать с тобой то, что он планировал. Ты вызываешь у меня только тошноту.

Леви стоял в полном шоке. Его лицо побледнело, рот приоткрылся, а в глазах застыло осознание своего полного краха. Он был уничтожен не пулей Пэйтона, а словами той, ради которой он якобы рискнул всем.

Пэйтон наблюдал за этой сценой с затаенным дыханием. Его безумие, подпитываемое ревностью, внезапнопревратилось в триумфальное, дикое упоение. Она выбрала его. Она не просто выбрала его — она растоптала другого ради него.

Он подошел к Кае со спины, властно обхватив её за талию и притягивая к себе так сильно, что между ними не осталось и миллиметра пространства. Его взгляд, теперь уже не мучительный, а горящий победным огнем, впился в Леви.

— Она сказала тебе всё, что ты должен был знать, — прошептал Пэйтон, но его голос эхом разнесся по комнате.

И в этот момент, не сводя глаз с Леви, чтобы тот видел каждую секунду их близости, Пэйтон обхватил лицо Каи руками и впился в её губы в самом глубоком, властном и страстном поцелуе, на который был способен. В этом поцелуе было всё: его безумная любовь, его исцеляющаяся боль, его гордость.

Это было не просто проявление чувств — это был акт окончательной победы. Пэйтон целовал её жадно, доминирующе, заставляя Каю ответить с такой же силой, подтверждая каждое её слово.

Леви смотрел на это, чувствуя, как его сердце буквально разрывается на куски. Он видел, как рука Каи запуталась в волосах Пэйтона, как она прижалась к нему, полностью отдаваясь этому моменту.

Для Леви это зрелище было страшнее смерти. Он понял, что Кая никогда не была его «пленницей» — она была душой и сердцем этого «монстра», и она принадлежала ему по собственному желанию.

Пэйтон отстранился лишь на мгновение, его губы были влажными, а дыхание сбитым. Он посмотрел на Леви с ледяной ухмылкой.

— Теперь убирайся, — бросил он. — И живи с мыслью о том, что ты только что увидел. Она — моя. В каждом вдохе, в каждой клетке. И так будет вечно.

Брайс, понимая, что сцена окончена, жестко развернул сломленного Леви и вытолкнул его из кабинета. Дверь закрылась, оставляя Пэйтона и Каю в тишине, где его безумие наконец начало превращаться в тихую, но всё еще опасно глубокую преданность.

Как только за Леви и охраной захлопнулась тяжелая дверь, тишина в кабинете взорвалась. Пэйтон, чье самообладание и так висело на волоске, буквально вспыхнул изнутри. Это был не просто гнев — это была маниакальная потребность немедленно, здесь и сейчас, выжечь из реальности всё, что произошло за последние полчаса.

Он рванулся к ней, сминая в объятиях. Его руки действовали грубо и поспешно, он буквально разрывал ткань её платья, не имея терпения возиться с застежками. Шелк трещал под его пальцами, обнажая её кожу, которая на фоне его черного пиджака казалась ослепительно белой.

— Пэйтон... — выдохнула она, когда он прижал её обнаженную спину к холодному дереву двери.

— Молчи, — прохрипел он, вжимаясь своим лицом в её шею и оставляя там багровое клеймо. — Просто молчи и слушай, как мое сердце вырывается из груди из-за тебя.

Он поднял её за бедра, заставляя обхватить себя ногами, и вошел в неё одним резким, сокрушительным движением. Кая вскрикнула, запрокинув голову, и её ногти впились в его плечи сквозь ткань.

— Ты поднесла нож к горлу... — прорычал он ей в губы, двигаясь в ней с неистовой, почти пугающей силой. Каждый толчок был как удар, как попытка вплавиться в неё. — Ты хотела умереть... Скажи мне, ради кого ты это сделала?! Чье имя ты защищала своей кровью?!

— Твое! — вскрикнула Кая, задыхаясь от его темпа. — Пэйтон, только твое! Мне плевать на него... Слышишь? Плевать!

— Врешь... — он на секунду замер, прижимая её к двери так сильно, что она едва могла дышать. Его глаза были дикими, зрачки расширились на всю радужку. — Он смотрел на тебя так, будто имеет право... Будто ты помнишь его руки! Я хочу вытравить это из тебя. Я хочу, чтобы ты чувствовала только меня!

— Только ты... — она обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Посмотри на меня, Пэйтон! Этот нож был для того, чтобы ты не стал убийцей. Чтобы ты остался моим... моим любимым мужчиной , а не зверем в клетке. Я люблю тебя до безумия, слышишь?

Его дыхание стало рваным. Он снова начал двигаться, но теперь в этой неистовости было больше отчаянной любви, чем ярости.

— Я схожу с ума, Кая... — выдохнул он ей в самые губы, и в его голосе послышалась та самая невыносимая боль, которую он скрывал. — Каждая секунда, когда ты защищала его... была как лезвие в моем сердце. Скажи, что ты моя. Всю. До последней капли.

— Я твоя, — простонала она, подчиняясь его ритму, отдаваясь этой дикой страсти, которая затапливала их обоих. — Твоя... во веки веков... делай со мной что хочешь...

— Моя предательница... моя жизнь... — шептал он, теряя связь с реальностью. — Я запру тебя в своем сердце, я никому не дам даже дышать в твою сторону...

Пэйтон двигался всё быстрее, его движения становились лихорадочными. Весь его мир сузился до этой двери, до этой женщины и до этой безумной потребности обладать ею целиком. В момент пика он содрогнулся всем телом, выкрикивая её имя так, словно в нем заключался весь смысл его существования.

Он сжимал её так крепко, что это было почти больно, но для Каи это объятие было самым желанным на свете. Она знала: теперь он снова верит, что она принадлежит только ему.

Когда первая волна экстаза схлынула, Пэйтон не отстранился. Напротив, его объятия стали еще жестче, а дыхание — еще более неистовым. Ему было мало.

Та бездна ревности и страха, которая разверзлась в его душе, когда он увидел нож у её горла, не могла затянуться так быстро. Ему нужно было физическое доказательство её присутствия, её принадлежности, её жизни — снова и снова.

Он медленно соскользнул вниз, не выпуская её из рук, и, вместо того чтобы поставить её на ноги, повалил её прямо на жесткий ковер посреди разгромленного кабинета.

— Пэйтон... подожди... — выдохнула Кая, едва успев подставить руки, но он уже навис над ней, тяжелый, горячий и абсолютно неумолимый.

— Нет, — отрезал он, и его глаза, темные от неутоленного голода, впились в её лицо. — Я не могу остановиться. Мне кажется, если я отпущу тебя хоть на секунду, ты исчезнешь. Или он вернется. Я чувствую его запах в этой комнате, Кая... я хочу вытравить его ТВОИМ запахом.

Он снова вошел в неё — без прелюдий, резко и глубоко, заставляя её спину выгнуться на ковре.

— Скажи мне, — прохрипел он, беря её руки и прижимая их к полу над её головой, переплетая свои пальцы с её. — Когда он звал тебя... когда он умолял уйти... ты хоть на миг подумала о том, чтобы согласиться?

— Никогда, — Кая смотрела ему прямо в глаза, несмотря на то, что от его движений у неё перехватывало дыхание. — Ни на одну гребаную секунду, Пэйтон. Я ненавидела его за то, что он заставляет тебя страдать.

— Ты моя... — он двигался рвано, неистово, словно в лихорадке. — Ты — каждая моя клетка. Если ты когда-нибудь еще раз решишь пожертвовать собой... я убью нас обоих прямо на месте. Ты понимаешь это? Ты не имеешь права распоряжаться своей жизнью, потому что она — моя!

— Понимаю... — простонала она, отвечая на его яростный ритм. — Я твоя. Твоя жизнь... Делай что хочешь, только не сомневайся во мне больше.

— Я схожу с ума по тебе, — его голос сорвался на шепот, когда он зарылся лицом в её волосы, продолжая истязать её и себя этим диким темпом. — Я ненавижу то, как сильно я от тебя завишу. Ты — моя единственная слабость, Кая. Мой единственный повод оставаться в этом мире.

— И ты — мой, — она притянула его голову к себе, целуя в висок, в глаза, в соленые от пота губы. — Мой сумасшедший, мой любимый... Никто и никогда не займет твое место. Ты слышишь? Никто.

Пэйтон издал звук, похожий на сдавленный рык. На полу кабинета, среди разбросанных бумаг и осколков его разбитого самообладания, он продолжал брать её с такой жадностью, будто пытался присвоить себе саму её душу.

Каждое слово любви, сорвавшееся с её губ, действовало на него сильнее любого наркотика, заставляя его тело содрогаться в новом приступе неконтролируемой страсти.

Пэйтон не собирался останавливаться. Казалось, всё произошедшее сегодня — угрозы Леви, нож у горла Каи, их ссора — только разожгло внутри него пожар, который не мог потушить ни один акт близости. Ему нужно было больше.

Ему нужно было полное, абсолютное подчинение, чтобы Кая была перед ним, у него на виду, полностью в его власти.

Он подхватил её на руки, не давая ни секунды на передышку. Кая, всё еще дезориентированная его напором и собственными эмоциями, слабо протестовала, но он не обращал на это внимания.

Одним решительным движением он перенес её к массивному дубовому столу.

Он уложил её на край стола, властно разводя её ноги. Пэйтон не торопился входить. Он хотел мучить её, хотел видеть, как она реагирует на каждое его движение.

Его пальцы, холодные и твердые, скользили по её коже, оставляя дорожки дрожи, а затем он начал медленно, нарочито дразняще проводить своим членом по её бедрам, поднимаясь всё выше к самому центру её желания.

— Ты видишь? — прошептал он, нависая над ней так близко, что его дыхание обжигало её губы. — Ты сейчас здесь. На моем столе. В моем кабинете. Никакого Леви. Никаких «спасителей». Только я.

Он остановился у самой цели, чувствуя, как она горит, как она тянется к нему, выгибаясь навстречу. Его рука крепко сжала её бедро, фиксируя её на месте, не давая сбежать от этой пытки.

— Пэйтон... прошу... — прошептала Кая, её голос срывался от возбуждения. — Хватит...

— Хватит? — он усмехнулся, глядя на неё с диким, торжествующим блеском в глазах. — Нет, милая. Это только начало. Я хочу, чтобы ты знала свое место. Ты — моя награда после этого ада. И сегодня ночью я возьму от тебя столько, сколько захочу.

Он медленно провел кончиком члена по её входу, заставляя её вскрикнуть и вцепиться пальцами в край стола. Он наслаждался её реакцией, его собственное желание достигло той точки, когда рассудок окончательно уступал место животному инстинкту.

Он подхватил её, полуодетую и дрожащую, и повел в ванную комнату, словно в свое личное святилище, где никто и никогда не мог их потревожить.

В ванной царила прохлада, пахло дорогим парфюмом и мылом, но этот холод мгновенно испарился под напором их страсти. Пэйтон подошел к массивному мраморному умывальнику и властным движением заставил Каю наклониться над ним.

Её ладони уперлись в холодный камень, а взгляд встретился с его отражением в зеркале — темным, диким, полным неистового обожания.

Он встал позади, притираясь к ней всем телом. Пэйтон не спешил. Он наслаждался моментом, чувствуя, как её кожа отзывается на каждое его движение. Он начал медленно, почти благоговейно водить своей раскаленной плотью по её пояснице, поднимаясь к позвоночнику и опускаясь ниже.

— Ты моя богиня... — прошептал он ей в самое ухо, и его горячее дыхание заставило её содрогнуться. — Моя жизнь. Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Ты — единственный свет в моей чертовой тьме.

Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи. Он целовал её лопатки, вдыхая аромат её волос, пока его тело продолжало ласкать её кожу.

— Я готов убить за тебя. Я готов сжечь этот мир дотла, если кто-то посмеет на тебя посмотреть, — продолжал он, и в его словах слышалась та пугающая глубина любви, на которую был способен только он. — Ты — всё, что у меня есть.

Затем его движения стали более прицельными. Он опустился ниже, и теперь его член медленно, дразняще скользил по её промежности, едва касаясь самых чувствительных точек. Кая зажмурилась, прерывисто дыша, её пальцы скользили по гладкому мрамору, пытаясь найти опору.

— Пэйтон... — выдохнула она, глядя на него через зеркало. — Пожалуйста... не томи меня...

— Терпи, маленькая, — прохрипел он, наблюдая за её реакцией в отражении. — Я хочу, чтобы ты прочувствовала каждое мгновение. Чтобы ты запомнила, как сильно я тебя хочу. Ты — моя святыня, Кая. И сегодня я буду поклоняться тебе так, как никто другой.

Он продолжал водить по ней, доводя её до исступления, заставляя её тело дрожать от невыносимого ожидания. Каждое его движение по её нежной коже было обещанием того, что последует дальше, и Кая чувствовала, как внутри неё всё плавится от этой нежной, но властной пытки.

В этот момент в зеркале она видела не просто мужчину и женщину — она видела двух людей, чьи души сплелись в один неразрывный узел, и Пэйтон был готов подтверждать это право обладания снова и снова, не зная ни усталости, ни жалости.

Пэйтон окончательно перестал бороться со своими демонами. Вся та ярость, вся ревность и весь страх потерять её, которые копились в нем годами, вырвались наружу в этом холодном, залитом светом кафеле ванной. Он больше не был тем сдержанным Пэйтоном — сейчас это был зверь, который клеймил то, что принадлежит ему по праву.

Он вошел в неё, заставив её тело содрогнуться, а пальцы впиться в мрамор раковины так сильно, что костяшки побелели. Дыхание в комнате стало тяжелым, рваным. Пэйтон двигался с первобытной, животной неистовостью, не давая ей ни секунды передышки.

— Ты моя... — рычал он, и каждое его слово вбивалось в неё вместе с новым, мощным толчком. — Слышишь? Моя до последнего вздоха!

Он властно замахнулся и нанес звонкий удар по её ягодицам, оставляя на бледной коже алеющий след своей ладони.

Этот звук эхом отразился от стен ванной, подхлестывая его возбуждение до предела. Кая вскрикнула — не от боли, а от того безумного удовольствия, которое дарила ей его дикая, необузданная страсть.

— Да, Пэйтон! Еще! — выдохнула она, запрокидывая голову и встречаясь с его безумным взглядом в зеркале.

Он не останавливался. Его удары становились всё более властными, он буквально заставлял её насаживаться на него глубже, сминая её тело под своим натиском. Он хотел, чтобы она чувствовала каждый сантиметр его власти, чтобы эта близость выжгла из её памяти всё, кроме него.

— Смотри на меня! — приказал он, хватая её за волосы и заставляя смотреть в зеркало на их сплетенные тела. — Смотри, что ты со мной делаешь. Ты видишь этот огонь? Это ты. И я никогда тебя не отпущу.

Пэйтон входил в неё с такой жадностью, будто боялся, что если он замедлится хоть на миг, мир рухнет.

Пэйтон, не прерывая этой безумной связи, подхватил Каю на руки и шагнул в просторную душевую кабину. Он рывком повернул кран, и на них обрушились тяжелые, почти обжигающие струи воды. Прозрачное стекло мгновенно запотело, отсекая их от остального мира, превращая кабину в тесную, наполненную паром и страстью капсулу.

Вода смывала пот, слезы и следы их недавнего безумия, но она не могла остудить тот пожар, что бушевал внутри Пэйтона. Напротив, скользкая от воды кожа делала каждое прикосновение еще более острым, еще более невыносимым.

Он прижал её спиной к холодному стеклу, которое жалобно заскрипело под их весом. Пэйтон навис над ней, блокируя любые пути к отступлению. Его руки, мокрые и сильные, скользили по её телу, заново изучая каждый изгиб.

— Я хочу смыть с тебя этот день, — прохрипел он, прижимаясь лбом к её лбу, пока вода стекала по его лицу, попадая в глаза и рот. — Я хочу, чтобы ты чувствовала только мою воду, мои руки и меня внутри.

Он взял губку, густо намылил её и начал водить по её телу — но это не было нежным умыванием. Его движения были властными, собственническими. Он тер её кожу так, будто хотел оставить на ней невидимое клеймо, подтверждая, что каждая клетка этой женщины принадлежит ему.

Кая, ослепленная водой и страстью, обвила его шею руками, притягивая к себе. Она чувствовала себя живой как никогда, сгорая в этом фонтане из кипятка и чистой одержимости.

Когда он снова, не в силах больше ждать, вошел в неё, прижав к мокрому стеклу, она вскрикнула, и этот крик слился с шумом воды.

Пэйтон двигался ритмично и мощно, его ладони упирались в стекло по обе стороны от её головы. В этой стихии воды и пара он казался каким-то первобытным божеством, которое забирает свою жертву. Каждое его движение по скользкой коже было пропитано жаждой обладания.

Он целовал её под струями воды, захлебываясь и не обращая внимания ни на что, кроме этого момента абсолютного, дикого единения. В этом душе, за пеленой пара, для них не существовало завтра — было только это бесконечное «сейчас», где Пэйтон и Кая были единым целым.