последствия.

Холод. Это первое, что я почувствовал. Холод школьного кафеля, пропитывающий мои колени через дорогую ткань брюк, и липкую сладость разлитого пунша, который пачкал мои руки. Но этот холод снаружи был ничем по сравнению с той ледяной пустотой, которая взорвалась у меня в груди, когда за Каей закрылась дверь спортзала.

Мир схлопнулся до размеров этой позорной лужи. В ушах звенело, а перед глазами всё еще стоял её образ: черное шелковое платье, обнаженная спина, которую я целовал всего несколько часов назад, и этот взгляд... Боже, этот взгляд. В нём не было ни капли той нежности, которой я упивался всю ночь. Только чистая, концентрированная ненависть, смешанная с победой.

«Задолби в свои мозги тот факт, что ты мне не нравишься».

Мои же собственные слова. Мой собственный яд, который она бережно хранила много лет, чтобы сегодня влить мне его прямо в вены.

Я чувствовал на себе сотни взглядов. Слышал шепотки, видел вспышки телефонов.

Я, Пэйтон, который держал эту школу в кулаке, теперь сидел на полу как побитый пес. Но мне было плевать на них. Мне было плевать на репутацию. Всё, о чем я мог думать — это то, как её кожа пахла утром. Как она прижималась ко мне во сне. Неужели это всё было игрой? Каждое движение, каждый стон, каждый вздох?

— Пэйтон... Эй, вставай. Пойдем отсюда.

Голос Брайса доносился словно из-под воды. Я почувствовал, как сильные руки подхватили меня под мышки. Чейз и Брайс. Мои друзья. Моя опора. Но сейчас их прикосновения жгли меня. Мне хотелось оттолкнуть их, закричать, чтобы они не смели на меня так смотреть. С жалостью. Только не с жалостью.

Я не мог стоять. Ноги были ватными. Они буквально волокли меня через весь зал. Я видел боковым зрением Ноа — он вытирал разбитую губу и смотрел на меня с каким-то странным выражением. Я ведь готов был убить его. Я готов был вырвать кадык любому, кто просто посмотрел бы на Каю в этом чертовом платье.

Моя ревность... она всегда была моей болезнью. Но с Каей она стала моим смыслом. Я любил то, как она вздрагивала, когда я сжимал её слишком сильно.

Я любил то, как она затихала, когда я заявлял свои права перед всеми. Мне казалось, ей это нужно так же, как и мне. Что она понимает: моя агрессия — это просто высшая форма моей одержимости ею.

Они вывели меня на задний двор. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Ребята дотащили меня до машины Чейза и буквально загрузили на заднее сиденье.

— Пэйт, старик, она того не стоит, — глухо сказал Чейз, садясь за руль. — Она тебя просто уничтожила. Это была спланированная акция. Забудь её.

Я откинул голову на сиденье и закрыл глаза. Забыть? Как можно забыть человека, который стал твоим воздухом, а потом просто перекрыл клапан?

Я вспомнил, как выбирал ей это платье. Я хотел, чтобы она была самой красивой. И одновременно я ненавидел мысль о том, что другие увидят её открытую спину. Я хотел спрятать её от всего мира, запереть в своей комнате и никогда не выпускать. Моя ревность жгла меня изнутри, когда я видел её в толпе, и только когда она была в моих руках, наступало кратковременное затишье.

Она знала это. Она использовала мою самую слабую сторону, чтобы нанести удар. Она позволила мне почувствовать себя победителем, позволила поверить, что она снова моя, чтобы потом сбросить меня с вершины в самую грязь.

— Мы едем к Брайсу, — сказал Чейз. — Переждешь там пару дней. Телефоны лучше отключи.

Я не ответил. Я смотрел в окно на мелькающие огни города. Внутри меня всё кричало от боли, но вместе с тем... Боже, как же сильно я её любил в этот момент. Даже такую — жестокую, расчетливую, уничтожившую меня. Моя одержимость никуда не делась. Она только стала острее.

Она думает, что всё закончилось? Она думает, что нанесла финальный удар? Она забыла одну вещь. Я — Пэйтон. И если она хотела увидеть, на что способна моя ревность, когда у меня отнимают самое дорогое... что ж, она это увидела. Но я не остановлюсь. Даже если мне придется сгореть дотла, я не позволю ей просто уйти.

Потому что она — моя. Даже если она меня ненавидит. Даже если она уничтожила меня на глазах у всей школы. Она всё еще пахнет мной, и я добьюсь того, чтобы этот запах стал её единственной реальностью. Снова. Чего бы мне это ни стоило.

Дома у Брайса.

— Свалите нахрен! Все! — мой крик сорвался на хрип, и я впечатал кулак в стену рядом с зеркалом. Штукатурка осыпалась, но боль в костяшках была почти приятной — она хоть на секунду заглушила ту дыру, что ныла в груди.

Я ждал хлопка двери. Ждал, что они оставят меня гнить в этой ярости. Но никто не ушел.

Брайс молча подошел и отобрал у меня разбитый стакан, прежде чем я успел сжать его до конца и вскрыть себе вены стеклом. Чейз прислонился к двери, скрестив руки на груди. В его глазах не было страха передо мной — только тяжелая, свинцовая решимость.

— Мы никуда не уйдем, Пэйт, — тихо, но твердо сказал Чейз . — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы оставаться одному. Ты разнесешь этот дом или, что хуже, сядешь в машину и поедешь к ней. А это именно то, чего она ждет.

Я задыхался. Воздуха в комнате не хватало.

— Вы не понимаете..— я сел обратно в кресло, закрывая лицо окровавленными руками. — Вы ни черта не понимаете. Она... она это сделала специально. Каждое слово, каждое движение. Она знала, как я отреагирую на Ноа. Она знала, что я сойду с ума от ревности. Она выманила меня на этот свет, как зверя, чтобы пристрелить при всех.

— Мы видели, — отозвался Чейз от двери. — Мы все видели. Она уничтожила тебя, старик. Публично. Жестоко. Она вернула тебе долг с процентами.

— Нет! — я вскинул голову, и, должно быть, в моем взгляде было что-то такое, от чего даже Хадсон отшатнулся. — Она не просто возвращала долг. Она упивалась этим. Вы видели её глаза, когда я прижал её там, в углу? Когда я рычал ей в губы, что убью любого, кто на неё посмотрит? Она не боялась. Она сияла.

Брайс сел на корточки передо мной, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Пэйтон, остановись. Посмотри на свои руки. Посмотри на то, что она с тобой сделала за один вечер. Она не «сияла», она уходила от тебя. Она бросила тебя там, на полу, в этой грёбаной луже. Это не танец, это казнь.

— Значит, она плохой палач, — я оскалился, чувствуя, как на губах закипает безумная улыбка. — Потому что я всё еще дышу. И я всё еще чувствую её на себе.

Я вспомнил, как она смотрела на меня в ту последнюю секунду. В её глазах была боль, которую она пыталась скрыть за победой. Она любит меня. Она ненавидит меня, хочет растоптать, хочет стереть из памяти, но она любит эту тьму во мне.

— Пэйт, послушай, — Чейз подошел ближе. — Мы здесь, чтобы ты не натворил глупостей. Завтра будет новый день. Школа будет гудеть, но мы это переживем. Мы прикроем тебя. Просто... не ищи её сегодня. Пожалуйста.

Я посмотрел на своих друзей. Они стояли вокруг меня — моя стая, мои братья. Они пытались спасти меня от самого себя, не понимая, что спасать уже поздно. И сейчас Кая подбросила в этот огонь столько дров, что я мог бы сжечь этот город дотла.

— Хорошо, — соврал я, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. — Я никуда не поеду. Дайте мне просто поспать.

Они переглянулись, не до конца веря мне, но Брайс все же кивнул. Они остались в комнате: Чейз устроился на диване, а Брайс сел в другое кресло. Они собирались караулить меня всю ночь.

Но они не знали одного. Пока я сидел там с закрытыми глазами, я не пытался уснуть. Я восстанавливал в памяти каждое прикосновение Каи. Я планировал.

«Ты любишь, когда я схожу с ума по тебе, Кая», — думал я, слушая тяжелое дыхание друзей в комнате. — «И я дам тебе столько безумия, сколько ты сможешь вынести. Ты хотела, чтобы я запомнил этот вечер? О, я его запомнил.

Я ждал, когда они уснут. Ночь была долгой, а моя одержимость — вечной.