nineteen
ай, не убивай! — pakalena
— Антон?
Арсений смотрит озадаченно, почти настороженно, и Принц вполне его понимает, потому что представляет, как выглядит со стороны: глаза в половину лица, пустой взгляд и едва ли не просвечивающая кожа. Он сейчас кажется еще более больным, чем до их знакомства, он уверен, потому что тогда болело тело, а сейчас все в разы хуже.
Он не может выдавить из себя ни звука, поэтому просто делает шаг вперед, протягивает ему мобильный с открытой фотографией, забирает у него стакан с водой и, покачнувшись, отходит к окну. Из-за спины раздается сдавленный хрип, скрипит кровать, и Антону не нужно оборачиваться, чтобы видеть, что происходит.
— Сука… — хриплое, болезненное, едва слышное. Мурашками по коже и каким-то поразительно тонким лезвием по запястьям. Прикосновения металла такие настоящие, что Принц невольно ведет пальцами по кисти, пытаясь отделаться от неприятных ощущений. Но не выходит — слишком глубоко, слишком внутри. — Антон, я… — кровать снова скрипит, и Антон чуть напрягается, понимая, что Арсений собирается подойти к нему.
— Даже смешно, что мы только недавно говорили о доверии, да? — смешком срывается с его губ. — Очень вовремя он решил мне снимок отправить. Как будто чувствовал.
— Антон, пожалуйста, — холодная, практически ледяная рука ложится на обнаженное плечо, и Антону требуется вся его выдержка, чтобы не скинуть ее, — просто не может. Это же Арс. Разве он может его оттолкнуть? Они ведь только что… Принц прикрывает глаза, стараясь дышать как можно глубже. — Позволь мне объяснить, — снова пробует Арсений, но Антон лишь качает головой.
— Я знаю, что ты скажешь. Думаешь, я не помню, в каком состоянии забирал тебя из клуба? Думаешь, я не помню твое замешательство утром? Думаешь, я не помню все слова и угрозы Эда? Думаешь, я забыл твои слова? — он оборачивается и впивается в Арсения взглядом, скользя по синякам под глазами и дрожащим ресницам. — Не забыл.
— Антон, я…
— Не хотел, не планировал, не контролировал себя и не соглашался, — он не дает договорить — только улыбается кончиками губ, не понимая, откуда у него силы на это. Задыхается от зрительного контакта мгновение и отводит взгляд — не может. Кожу тянет, сдавливает спазмами, организм отчаянно нуждается в никотине, но ему сложно даже натянуть боксеры — шевелиться не хочется. — Понимаю. Прекрасно понимаю. Это был не ты.
— Не я, — Арсений снова поднимает руку, чтобы коснуться его плеча, но на этот раз Антон отшатывается — медленно, как на плохо загрузившемся видео. Отодвигается, ощущая поясницей подоконник, и чуть качает головой.
Не хочу, чтоб ты касался моего пространства.
Арс не напирает — только сглатывает как-то очень рвано, словно у него в горле стекло, и послушно отступает — дает больше свободы, и Антон это ценит.
Стакан дрожит в его руке, и Принц делает небольшой глоток, пуская жидкость по раскаленной коже. Ему бы сейчас в душ — смыть с себя чужие прикосновения и свои мысли, которые ненавистнее в разы, но ноги словно приклеиваются — не сдвинешься.
Арсений смотрит затравленным зверем исподлобья: кусает губы, мечется глазами, дышит невпопад и давится вдохами, сжимает и разжимает кулаки, его кадык дергается то и дело, привлекая внимание, а взгляд такой потерянный, что хочется притянуть к себе и позволить прижаться как можно ближе.
Принц понимает, что творится у него в голове, — бардак. Словно идеальный склад перевернули вверх дном, вывалив книги и выдрав страницы, дав им разлететься по всем поверхностям. Чтобы собрать потребуется время, а что-то уже и не будет целым.
На губы просится едкая улыбка — а ведь только стали целым. Во всех смыслах.
Его взгляд упирается в кровать, скользит по взбитым покрывалам, по подушке, упавшей на пол, по пятнам краски на постельном белье, и Антон делает еще глоток, сожалея о том, что не может замереть в этом мгновении.
Он не знает, как реагировать. Слишком много мыслей в голове. Он невольно думает о том, что мог увидеть сообщение от Эда раньше и не допустить того, что случилось. О том, что он мог бы вообще не увидеть это фото и жить дальше, став, наконец, счастливым. О том, что он не может даже определиться, благодарен он Скруджи за правду или на первом месте желание добавить ему пятно на лице.
Вариантов развития событий много. Пожалуй, даже слишком. Только ни один не подходит. Хочется отмотать время и… Что? Отказать Арсу? Не целовать его в ответ? Не прижимать к себе? Не просить большего? Не вспыхивать, как спичка, от каждого прикосновения и взгляда?
Хотел бы — не смог, а он еще и не хочет.
Потому что без этого теперь никак. Без этого теперь не-жизнь.
Антон трет губы, думая о том, что не позволил бы забрать их поцелуи. Ни один. Потому что это его. Потому что это их.
Он прикрывает глаза, жмурится, чудом не роняет стакан, поставив его на стол поблизости, впивается пальцами в подоконник, прислонившись к нему, и утыкается затылком в стекло. Его лихорадит, по обнаженной коже скользит сквозняк непонятно откуда, и он изредка ежится, но с места не двигается — греет в себе счастье, которое рассыпалось вместе с открытым файлом.
Оказывается, счастье — это что-то материальное. Это длинные ресницы, родинки на шее, музыкальные пальцы, дыхание на коже, слишком глубокий взгляд и какой-то особенный шепот. Это отражение неба в глазах, крепкие объятия, необычный смех и шрамы на теле.
Шрамы. Антон глубоко вдыхает. У него они на душе, у Арса — на теле. От одной мысли на языке отдает ванилью, и он сглатывает и решается-таки открыть глаза.
Арсений сидит на краю кровати, поджав под себя ноги. На нем боксеры и накинутая впопыхах футболка — край задрался, обнажая бедро. Он на Антона не смотрит — пялится куда-то в пол, моргая невозможно редко, и только губы изредка беззвучно шевелятся.
Принц на мгновение пытается представить себя на его месте, и ему становится не по себе. Видеть прямое доказательство того, что той ночью случилось что-то серьезное, о чем ты не можешь не думать, но не помнишь, потому что воспоминания стерты ластиком, чуть ли не протерев страницу насквозь — больно и кисло на языке.
Ему Арса почти жалко — он никогда не видел его таким потерянным и опустошенным. Пальцы чуть подрагивают, ночь рисует на бледном лице тени, грудь вздымается болезненно-тяжело — почти слышно, как заходится в немом вопле его сердце.
— Сука, — снова не сдерживается Арсений и обхватывает голову руками, ероша волосы и сдавливая виски. — Я должен был… Должен был сделать… Да хоть что-нибудь, блять, хоть что-нибудь. Я ведь знал, чего он добивается, знал и все равно… Сука… — почти стонет, закрыв лицо руками, и наклоняется вперед.
Антон, не мигая, смотрит на него. Какая-то часть его хочет уйти, бросив очевидное «мне нужно время». Другая давится эмоциями и требует возможности выплюнуть их вместе с воплями, потому что он слишком долго держал все внутри. Третья по-животному скулит от желания закрыть на все глаза и прижаться к Арсу максимально близко.
Он хочет что-то спросить у Арсения, но даже не знает, что именно. От вопросов пульсирует в висках, и Антон с сожалением смотрит на пустой стакан. Язык не поворачивается попросить налить ему еще, и он проводит языком по сухим губам, стараясь успокоить сбившийся пульс.
— Ты сожалеешь? — вдруг спрашивает Арс, и Принц перехватывает его взгляд.
— Нет.
— Даже после…
— Нет.
Врать не получается. О таком не врут. Впервые за столько лет он чувствовал, что живет, и отрицать это было бы глупо и неправильно. Поэтому он смотрит в упор и кричит беззвучно «я ведь твой, весь твой, понимаешь? Даже сейчас».
— Антон… — Арсений на мгновение прикрывает глаза и делает глубокий вдох, — я не хочу потерять тебя. Не сейчас, не после того, как мы… Да и вообще… Черт, — он проводит пятерней по затылку. — Я без тебя не хочу, понимаешь?
— Понимаю, — он не продолжает «я тоже», потому что это слишком очевидно. Продолжает стоять и смотреть, придавленный к полу своими демонами, которые рвут на части и не дают справиться с самим собой.
— Что мне… что мне сделать, чтобы ты...
Простил? Понял? Остался? Арсений не уточняет — замолкает и смотрит в глаза побитой собакой. Спасибо, что глаза сухие, а то бы от сердца ничего не осталось — и так стучит еле-еле, лениво пуская кровь по телу и не давая загнуться.
А Антон и сам не знает.
Он весь сейчас — усталость. Хочется упасть на кровать, завернуться в простыню и проспать до полудня. Но это было бы слишком. Арс бы был рядом, даже если бы ушел в другую комнату. А он не может… не может.
— Я могу принять душ? — и скоблит пальцами по засохшей краске на ребрах.
— Конечно, — Арсений поспешно поднимается, подходит к шкафу и, выудив оттуда полотенце, протягивает ему. — А ты…
— Потом вызову такси.
Попов сглатывает, вдыхает глубже, чем обычно, собираясь что-то сказать, а потом сдается — опускает плечи, смотрит себе под ноги и сдержанно кивает.
— Хорошо.
Антон понимает, что мог бы остаться, мог бы провести эту ночь с ним, доверившись погрязшему в зубах «утро вечера мудренее», мог бы попросить Арса хотя бы довести его домой, но он лишь забирает у него полотенце, вылавливает свою одежду в соседней комнате и скрывается в ванной.
Вода не стирает ничего: ни прикосновения, ни мысли, ни боль. Только краску, и то не с первого раза — приходится тереть до красных пятен и чуть морщиться, касаясь особенно чувствительных мест.
Одевшись, Антон замирает у зеркала, рассматривая блеклые пятна на шее и ключицах. Он ловит себя на мысли, что ему нравится осознавать свою некую принадлежность, выраженную таким образом, а потом в голове вспыхивает фотография и желудок сводит спазмом. Он касается своих губ и думает о том, каким был тот поцелуй со снимка. И ненавидит себя за эти мысли.
— Принц? — приглушенный голос из-за двери заставляет встрепенуться. Антон еще мгновение смотрит на себя в зеркало, потом поправляет футболку и выходит из ванной. Арсений отступает, сохраняя между ними дистанцию, и нервно перехватывает его взгляд. — Уверен, что не хочешь… остаться? Просто уже ночь и…
— Я не могу, — пытается улыбнуться, а у самого суставы выкручивает от желания прижаться всем телом и обнять так крепко, как только можно. Потому что если они и справятся с этим, то только вместе.
Но вместе сейчас не получится — его ломает от одного только взгляда, чего уж говорить о прикосновениях.
— Хорошо, — сдается, проглатывает, кажется, часть себя, и отступает, пропуская к двери. Антон вызывает такси, пару раз клацнув по экрану мобильного, накидывает на плечи куртку, надевает кроссовки и замирает на пороге, обернувшись к Арсу.
Тот на него не смотрит — только на свои руки, на пальцы, что ходуном ходят.
— Это ведь не… конец? — Арсений не выдерживает — вскидывает голову и встречается с ним взглядом. Синие глаза горят лихорадкой — так и тянет проверить лоб, чтобы убедиться, что он не температурит, брови сдвинуты, на лбу — график из морщин. Хочется разгладить, успокоить, убедить в том, что они справятся.
Только он сам бы не отказался от того, чтобы его привели в порядок, потому что сейчас он — скомканный лист.
Антон смотрит на Арсения, долго, пристально, борясь с самим собой, а потом, шагнув к нему, на мгновение прижимается губами к его лбу. Это не для Арса — для себя, чтобы унести что-то теплое и очень важное. В губы не может, потому что они не-только-его и это выше его сил, а так… Он отстраняется, надеясь сохранить на коже его тепло, кивает и выходит из квартиры.
Оставив внутри часть себя.
***
Арсений — вулкан. Он буквально ощущает текущую по венам лаву, когда врывается в агентство с утра в понедельник. В голове только одна мысль — «к черту». К черту правила, к черту последствия. И так слишком долго терпел и сдерживал себя.
Эд — отражение того, кем Арсений был раньше: самоуверенный, популярный, красивый, дерзкий, полностью убежденный в том, что все крутится вокруг него и мир принадлежит ему. Для него не существует правил на пути к своей цели.
Жаль, что целью он выбрал именно Арса.
Он вскользь здоровается с Ирой и идет дальше, заглядывая в комнаты для съемок и гримерки. Он надеется лишь, что сможет со всем разобраться прямо сейчас, потому что тянуть нет сил. Да и смысла — и так заигрались. Ебаные дети.
Арсений вылавливает в конце коридора фигуру Выграновского, ускоряется и, схватив его за плечо, разворачивает к себе. На пол летит стаканчик с кофе, темная жидкость расползается по полу, из папки вылетают вразнобой листки, пачкаясь, но на это никто не обращает внимания, потому что пальцы сжимаются на татуированной шее, а с пухлых губ срывается изумленный выдох.
— Думал, я не узнаю?! — Арсений практически шипит, вжимая Эда в стену, и тот вскидывает брови, потом, видимо, понимает, о чем он, и выдавливает улыбку.
— Отчего же? Ждал, надеялся и верил. Как тебе фотка? Зачет, скажи. Можно в рамку поставить, — пальцы сжимают крепче, и он на мгновение прикрывает глаза. — Да брось, спрячь обратно свои яйца, Арс. Мы оба знаем, что ты был не против.
— Ты в курсе, что это подсудное, блять, дело? — негромко осведомляется он, дрожа всем телом.
— Скажи еще, что Пашке пойдешь жаловаться, — фыркает он, облизнув губы, и упирается ладонями ему в грудь. — Это все хуйня, понимаешь? Ему поебать, что у нас за терки. Ты лучше думай о том, как долго будешь убеждать себя в том, что тебя ко мне не тянет.
Арсений вскидывает брови, тяжело дыша, и толкает его в грудь, отступает, проводит рукой по волосам и вдруг фыркает, посмеиваясь себе под нос.
— Ты эту херню не приплетай, Эд, не в тему. Думаешь, я не понимаю, зачем тебе все это? Я был таким же — брал то, что хотел, потому что считал, что могу. Я ведь тебе нахуй не сдался — ты просто захотел поиграться с тем, что тебе сразу было не по зубам. Ебаный вызов. Ты не представляешь, скольким я жизнь сломал просто потому, что мне было скучно, а тебе как раз скучно.
— Даже если так, — Выграновский поправляет свою одежду и отлепляется от стены, — это не отменяет того факта, что я хочу тебя себе.
— В коллекцию? — Арсений хмыкает. — Я польщен. Только я с Антоном, если ты забыл.
— Да похуй вообще. Ты, может, и не помнишь, но я знаю, что той ночью ты был не прочь, — он делает шаг в его сторону, улыбаясь слишком слащаво и сощурившись. — Не особо пришлось уламывать — ты тянулся сам.
Взрыв.
Засунули в горло гранату и подорвали.
По-другому Арсений не может объяснить, почему у него все застилает пеленой, а звон в ушах такой, что почти больно.
Но ему это не особо нужно. Важнее достать. Он запоздало понимает, что опрокидывает Выграновского на пол, мажа кулаками по лицу, рукам и плечам без разбора — лишь бы оставить след, лишь бы окрасить бледную кожу новыми цветами.
Его потряхивает: от прилива адреналина, от невозможности высказать все, что давит на черепную коробку, от переизбытка эмоций. Был бы зверем — рвал зубами, но он может только бить снова и снова. До сбитых костяшек. Не обращая внимания на рваные выдохи снизу и попытки увернуться.
— Арс, Арсений!
В его вакуум врываются звуки — крики, топот, а потом и ощущения — его хватают за руки и плечи и тянут вверх и в сторону, перехватывая окровавленные кисти и не давая снова достать скорчившегося на полу человека.
— Арс, посмотри, посмотри на меня! — кто-то обхватывает его горящее лицо ледяными руками, и ему требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд на лице напротив: зеленые глаза блестят испугом, губы вытянуты в линию, в каждой черточке — напряжение. — Это того не стоит, тише, — Антон почти захлебывается вдохами — цепляется отчаянно, держит крепко и почти умоляюще.
Арсений моргает раз, другой, кладет дрожащие ладони на его плечи, пачкая светлую рубашку, и сглатывает. Потом, мотнув головой, оборачивается и смотрит, как подоспевшие Стас и Леша помогают подняться Эду, который на ногах-то стоит с трудом, шипя себе под нос.
— Блять… — Арса трясет. Он только сейчас осознает, что натворил, и его начинает колотить изнутри с такой силой, что дрожь передается и Антону. Арсений смотрит на Принца и мажет языком по губам. — Сука, я просто…
— Зуб за зуб, да, Сень? — раздается из-за спины, и Антон морщится, пытаясь удержать Арса, но тот все равно оборачивается. Выграновский, глядя на него заплывшими глазами, улыбается и позволяет крови течь из рассеченной губы. — Я все понимаю: хотел трахнуть, а вместо этого решил въебать. Молодец, пять баллов!
Арсений дергается, чтобы рвануть к нему, но не успевает: Антон обходит его, игнорируя застывших Стаса и Лешу, и оказывается напротив Эда, который встречает его, вздернув бровь. Смачный удар в челюсть утопает в ошарашенном выдохе, и Арс хватает Принца за рубашку, прижимая к себе, но тот на него не смотрит — сверлит взглядом Выграновского, прижимающего руку к скуле:
— Не приближайся к нему, — почти шипит, выплевывая слова. — Иначе я забуду, через что мы с тобой прошли.
— Да пошел ты, — Эд сплевывает на пол сгусток крови и проводит кулаком по губам, размазывая ее по бледной коже. — Ты бы вообще не лез, Принц, — не твое это. Дай взрослым поговорить.
Плечи Антона резко вздымаются, и Арсений крепче цепляется за его локти, не давая отодвинуться. Он видит бешеный взгляд зеленых глаз и понимает, что тот готов с пеной у рта доказывать, кто кому принадлежит, но место не то, да и свидетелей много, не говоря уже о том, что они так все до конца и не обсудили. Поэтому он сдерживается, только до хруста сжимает его ладонь, и Арс с готовностью переплетает их пальцы.
— Какого хрена вы творите?! — все вздрагивают, когда из-за угла появляется Павел, полыхая гневом и разве что не пуская дым из ушей. Он резко притормаживает, вперившись взглядом в Эда, скользит по окровавленным рукам Арсения, по испачканной одежде Антона и со свистом выпускает сквозь зубы воздух. — Я, блять, не для того закрываю глаза на ваше поведение, чтобы вы дрались, как в детском саду! — он снова смотрит на Выграновского, сглотнув, и тот улыбается ему, обнажая залитые кровью зубы.
— Че, красавец, Воль? Нравится?
— С-с-сука, — хрипит он, пробежавшись пальцами по волосам, и дергает его на себя. — Я с этим разберусь, а вы двое — приведите себя в порядок. Не хватало только, чтобы эта херня просочилась, куда не надо. Мне проблемы не нужны, это ясно? — все молча опускают головы, глядя в пол. — Уволю к хренам, не сомневайтесь. Вы у меня и так в горле сидите. Заебался, — выплевывает он, цепляет Эда, как ребенка, за локоть и тащит за собой.
Арсений смотрит ему вслед, провожает взглядом Стаса и Лешу, которые, видимо, решают даже не лезть в их разборки, и уходят по своим делам, потом переводит взгляд на Принца, который, кажется, только сейчас возвращается в реальность. Смотрит на их переплетенные руки и отдергивает свою, словно получив ожог.
— Антон…
— Я не мог не… — он облизывает губы и напряженно смотрит на него исподлобья. — Зачем ты полез? — он меняет тему, решив, что нападение — лучшая тактика. — Ты ведь знаешь, чем это чревато. Тебя могут…
— Уволить? Похуй, — Арсений глубоко вдыхает и проводит рукой по губам, стирая непонятно откуда взявшуюся кровь. Кулаки саднит, но эта боль почти приятна. — Ты считаешь, я должен был оставить все, как есть? Он перешел черту, а я должен был закрыть глаза? — Антон молчит, глядя куда-то слишком глубоко, и Арсений продолжает: — Он по-другому не поймет. Да он, скорее всего, даже и так не поймет, но это его уже проблемы. Я слишком долго скрывался за этим «чревато», и вот к чему мы пришли. Нравится? — почти выплевывает ему в лицо, но Принц не отстраняется — наоборот, даже моргать перестает. — Я должен был донести до него, что я не трофей и не игрушка, и сделал это так, как умею. Не нравится — я не буду тебя держать. Я гнилой, я знаю, но это, блять, я, — хрипит он все громче и громче, надрывно, задыхаясь от эмоций и отчаянно закипая.
— Это ты, — тихо соглашается Антон, каким-то образом умудрившись выключить его по щелчку, — вот именно, что это ты. Был бы другим — я бы никогда не спустил, но сейчас… — обхватывает пальцами его подбородок и целует жадно, напористо, почти больно — аж зубы сводит.
Арсений теряется мгновение, а потом отвечает пылко, требовательно, перехватывая инициативу и обхватив за бедра. Поцелуй остервенелый, чуть ли не животный — так целуются после длительного расставания, когда в бараний рог скручивает от необходимости быть ближе, когда от эмоций все тело сводит судорогами, когда плевать где и как.
Он даже не думает о том, что они на виду, — просто не важно. Он сжимает худые бедра, цепляет пальцами обнажившуюся кожу у бедер, мажет языком по чужим губам и притирается почти отчаянно, потому что тонкие кисти не дают отстраниться, надавливая на лопатки.
Антон прерывает поцелуй, потому что воздух не получается воровать даже друг у друга, и тычется холодным носом в его шею, давая сердцу чуть успокоиться.
— Не предавай меня, черт возьми, пожалуйста, — едва слышно, дрожаще, в самое ухо, цепляясь за рубашку на его плечах и натягивая ткань. — Не отпускай, не уходи — я никак, совсем никак…
— Я с тобой, с тобой, — Арсений мажет губами по его лбу, виску, скуле, пытаясь покрыть как можно больше пространства, и прикрывает глаза, вдыхая его запах. — И только твой, слышишь? Только твой, Принц, запомни, — Антон кивает часто-часто, почти нервно, и прижимается всем телом.
Ебаный мальчишка, поломавший по прутику все нервы.