eighteen
сто песен для тебя — гарик погорелов
pray — jry & rooty
julia michaels — heaven
не улетай — пара нормальных
В голове слишком много мыслей. Голова буквально пухнет, и дико хочется закрыться дома на несколько дней и дать себе передохнуть, но нельзя. Все, что Арсений делает, прежде чем вернуться к работе, это проходит диагностику, чтобы убедиться в том, что его здоровью ничего не угрожает. Врач прописывает ему определенный режим, сообщает, какие продукты следует употреблять, чтобы восстановиться, а также просит отказаться от кофе, заменив его чаем, чтобы в период очищения не перегружать организм углеводами и кофеином.
Арсений только слушает внимательно и старается запомнить все указания, мыслями находясь слишком далеко. Он так до конца и не разобрался в том, что случилось той ночью, потому что его сознание разделилось на «до» и «после»: после бара смазанной картинкой следует перекошенное лицо Антона и запах его постельного белья. Что было между — загадка.
Размытыми кадрами вьется танцующий Эд, запах кальяна и дым сигарет, лазерные вывески и бьющая по вискам музыка, ему мерещится шепот и прикосновения, изредка встревает истеричный, испуганный голос Принца, а потом — гудящая голова и растрепанная постель Антона.
Сюр, не иначе.
Но тонуть в той ночи Арсений не хочет — его ждет работа. Уже в агентстве он узнает о том, что в момент слабости, которую не помнит, он выронил камеру, однако материалы удалось спасти. Он выслушивает несколько минутный монолог от Павла и морщится каждый раз, когда слышит слова о непрофессионализме, долго и искренне извиняется и обещает впредь быть осторожнее.
От Стаса он узнает, что Выграновский уехал на какие-то съемки в Париж и его не будет какое-то время, и это глоток свежего воздуха. Арсений понимает, что ничего серьезного не могло произойти, но встречаться с Эдом он сейчас не готов — слишком болезненной печатью выжжен в голове его взгляд.
Он тщательно роется в своей памяти, пытаясь воспроизвести события прошлой ночи и расставить отрывки по порядку, но густой туман заволакивает сознание, и он не в состоянии даже вспомнить, когда выпустил из рук камеру. Это не укладывается в голове, потому что Арс — профессионал, он знает, сколько стоит оборудование и чем может обернуться неосторожное обращение с ним, не говоря уже о том, что на камере был заснят практически весь материал.
Единственное, что не дает возненавидеть себя за оплошность, это осознание, что кадры все-таки сохранились. Стас и Леша, правда, одаривают его весьма недовольными взглядами, но молчат, и он им за это искренне благодарен.
С Принцем тоже не все в порядке. Несмотря на то, что он улыбается, встречаясь с ним взглядом, и ведет себя естественно, в его глазах застыл немой вопрос, на который Арсений не может ответить. Он помнит его вспышку гнева, когда он решил, что между ним и Эдом что-то было в клубе, но это же бред. В каком бы состоянии Арс ни был, он бы не перешел черту. Особенно с Выграновским.
Предать Антона было бы слишком жестоко.
***
Арсений полностью погружается в работу. Он изредка созванивается с Димой, и они вместе следят за тем, чтобы Антон не сорвался, потому что вероятность рецидива никто не отменяет. И хотя Принц раз за разом убеждает их в том, что центр его желаний сместился и теперь он меньше внимания уделяет своей внешности, в это верится с трудом.
Особенно во время фотосессий, когда Антон, глядя в камеру, немного нервно скользит по упругому и уже почти здоровому телу. Арсений то и дело ловит его за рассматриванием себя в зеркале в гримерке и поспешно уходит, боясь быть пойманным.
Он хочет, чтобы Антон с этим справился, чтобы перешагнул через себя и оставил болезнь в прошлом. Поэтому он делает все, чтобы отвлечь его от осознания, что он больше не тот Белый Принц, которым вошел в историю модельного бизнеса.
Про свои слова и обещания Арсений не забывает, да и губы то и дело жжет от воспоминаний о том поцелуе у Антона дома. Тот поцелуй — точка невозврата, потому что он давно понял, что после одного остановиться будет трудно — будет хотеться снова, и снова, и снова.
Снимать Принца — пытка. Арсений то и дело дает себе мысленно пощечину, запрещая рассматривать Антона не как фотограф, а как человек, и думать о том, что это тело может принадлежать ему. Но это становится все сложнее и сложнее, потому что Принц, словно чувствуя его смятение, смотрит исподлобья и двигается раскрепощенно, уверенно, сверля взглядом.
Раньше справляться было легче. Раньше удавалось закрывать глаза, отводить взор, думать о чем-то постороннем и не обращать внимания на изгибы стройного тела, но с каждым разом бороться и сдерживаться все труднее. Потому что сознание запечатлело тот момент, когда Антон, податливый и полыхающий, был слишком близко. Если бы Арс не отступил, Принц бы его не остановил — об этом говорил каждый его изгиб.
— Ты какой-то хмурый.
Арсений поднимает голову и непонимающе смотрит на Оксану. Его порой пугает, с какой легкостью она его читает. Несмотря на то, что они давно разобрались с тем, кто они друг другу, ему все еще неловко в ее обществе. Он каждый раз думает о том, что усложняет ей жизнь, но она раз за разом широко ему улыбается и подходит ближе, готовая помочь.
— Устал просто. День долгий.
— Я не про сегодня, — смотрит пристально, внимательно, практически сканирует. Арсений сглатывает, ощущая неприятное сосущее чувство между ребер, и пытается дышать как можно спокойнее. — Дело в Антоне, верно? Вы с ним… Не знаю, как спросить.
— Лучше не надо, — почти просит. Несколько раз резко качает головой и вздыхает. — Я хочу хотя бы с тобой не говорить о нем, хорошо? Его и так слишком много в жизни.
— Я просто не понимаю, — признается Оксана, облизав губы, и обхватывает себя руками. — Не то чтобы я хотела лезть в твою жизнь, но… Помнишь день рождения Паши? Я тогда пошла в туалет и… — внутри все натягивается, как струна, — ты и Эд… Вы…
Перед глазами яркой вспышкой взрывается воспоминание, и приходится стиснуть челюсти, чтобы не зарычать. Арсений помнит, как его прижали к стене, как чужие губы двигались по коже, как грубый, резкий шепот разрывал тишину, как отчаянно бился пульс где-то в виске, какого труда стоило стоять ровно и заставлять себя дышать, пока к нему все ближе притиралось тело Выграновского.
— Хочу тебя, — шепот Дьявола, не меньше. Змей-искуситель, выбивающий почву из-под земли и обладающий каким-то бешеным магнетизмом. — Почему нет? Че, не нравлюсь? Ты ведь смотришь на меня, я видел твой взгляд, — на него смотреть — все равно что на солнце: больно, опасно и чревато последствиями. Яркий, взрывной, обладающий опасной силой. От него хочется скрыться, а что-то не пускает.
— Я с Антоном.
— С Антоном или Антона?
Знал ведь, куда бить и что сказать. Знал, что перед глазами все плывет и трудно концентрироваться. Знал, что заставит возненавидеть себя даже за мимолетно пролетевшую мысль. Знал и радовался тому, что вывел из себя.
Арсений прикрывает глаза, глубоко вдыхая, и встряхивается.
— Это было его желание. Не мое, — он ненавидит себя за то, что оправдывается, но по-другому не может. Оксана сейчас — отображение его совести. И она смотрит так, что он понимает — не верит. Да он самому себе все реже и реже верит. И от этого по горлу течет железо. — Я… я не хотел…
Не хотел… что именно? Поддаваться на провокацию? Задумываться в который раз о том, «а что если бы»? Предавать Антона? Выпускать своих демонов? Выбрать не получается, и Арсений закрывает лицо руками.
— Антон… дорог тебе?
— Да, — он не думает, потому что это очевидно. Последние несколько месяцев его мир крутится вокруг Принца, и не важно, каким образом и как близко он оказывается с этой вселенной.
— Как кто?
Воздух вышибает из легких прямым, сильным ударом в солнечное сплетение. Арсений в упор смотрит на Оксану, пытаясь понять, почему у него перед глазами все плывет и цвета размываются, оставаясь черно-белым фильмом.
Слишком в цель. В яблочко, в десятку. Несите приз, эта девчонка его заслужила.
— Я… я не знаю, — врать не получается. Просто никак. Говорить с Оксаной — все равно что говорить с самим собой, а себе врать все равно бессмысленно и даже как-то глупо. Потому что последнее, что ему нужно, это проблемы со своим внутренним миром. Поэтому Арсений поднимает голову и смотрит ей в глаза, надеясь, что она поможет. — Мы сблизились с ним за последнее время. В больнице, да и потом… А еще на днюхе Паши… Это неправильно? — сдается. И просит — помоги.
— Неправильно, что вас тянет друг к другу? — она слабо улыбается и качает головой. — Мне кажется, в наше время уже все становится правильным, если это искренне. А вы… По крайней мере, в Антоне я уверена. Я помню его до тебя и… Это был совершенно другой человек. Я не знаю, каким он был до болезни, но я помню его Принцем — и это сейчас не он.
— Это плохо? — в груди все сжимается.
— Плохо? — она насмешливо вскидывает бровь. — Такими темпами он бы загнулся в течение года. К этому… к этому времени его могло уже не быть.
По телу ползут болезненные мурашки, словно кто провел вилкой по тарелке. Все струны внутри напрягаются, и его буквально ломает, а от едкого привкуса на языке хочется блевать. Арсений рисует в голове картинку Антона, лежащего в больнице, и нули по всем показателям, и поспешно встряхивается, запрещая себе думать об этом.
Антон жив. Только-только поехал домой после съемочного дня. Он здоров, он лечится и наблюдается у врачей, он победил анорексию, она ему больше не грозит, он держится. Почему тогда страх змеиными кольцами оплетает легкие?
— Ты спас его, — продолжает Оксана. — Я не знаю, каким образом и что именно ты делал, но я вижу результат. Он другой. Он живой. Он светится. И таким он стал только благодаря тебе. И… — она вздыхает и поджимает губы, шагнув к нему, — я не знаю, что у вас за треугольник и даже не хочу, пожалуй, знать, но я прошу тебя об одном — не делай ему больно. Он слишком в тебе нуждается, Арс. Уверена, ты это и так знаешь, но все же.
— Знаю… — шепчет едва слышно и вдыхает полной грудью. А потом притягивает ее к себе и крепко обнимает, уткнувшись лицом в обтянутое вязаной тканью плечо. С Оксаной спокойно, с ней легко дышится, с ней хочется верить в то, что все образуется и встанет на свои места.
Она терпеливо ждет, пока он сам отодвинется, мягко целует его в щеку и уходит, оставив после себя некую недосказанность.
Арсений не переносит это состояние, когда все как в тумане. Он чертыхается себе под нос, разворачивается и, не глядя по сторонам, идет к своему кабинету, намереваясь поскорее покинуть агенство и вернуться домой, чтобы провести вечер за книгой или каким-нибудь фильмом, чтобы разгрузить мозги.
А потом буквально налетает на Эда и замирает, когда тот обхватывает руками его плечи и улыбается так широко, что скулы сводит. Выграновский смотрит хитро, с прищуром и слишком глубоко, словно может забраться в мысли и перевернуть там все вверх дном. Впрочем, это очень похоже на правду.
— Привет.
Склабится, щурится, как кот, и совершенно блядски склоняет голову набок, даже не думая убирать от него свои руки, даже наоборот — ощутимо ведет татуированными ладонями по его плечам к локтям и вынуждает сжаться в комок.
Арсений не понимает, почему в сердце бьется страх. Он ощущает себя загнанным в угол зверем и даже дышит с трудом, в упор глядя в темные глаза и мучительно желая нырнуть в них с головой, потому что понимает — именно там ответ на его главный вопрос. Эд-то наверняка все помнит.
— Я соскучился.
Арс упускает тот момент, когда тело действует за него. Опомниться удается, только когда ладонь обжигает огнем, а Эд отступает на шаг, приложив руку к горящей щеке. Под татуировкой расползается красное пятно, и Арсений сглатывает, тяжело и часто дыша.
— А ты, я так понимаю, не очень, — все-таки усмехается Выграновский, несколько раз двигает челюстью и снова впивается в него взглядом. — А жаль. Я думал, мы после тех съемок станем друзьями.
— У тебя проблемы с процессом мышления, — буквально выплевывает Арсений, пытаясь успокоить бушующую в груди агрессию, но понимает, что проебался, потому что Эд снова улыбается широко и опасно, подстегивая еще больше. — Я бы предпочел никогда больше тебя не видеть.
— А что такое? — руки чешутся ударить еще раз за это невинное выражение лица, но Арсений сдерживает себя, сжав кулаки. — Мне кажется, нам было весело. Или ты помнишь что-то, что не дает тебе спать?
И снова в цель. Эта сука знает, куда бить.
— Я не помню ничего из того, что хотел бы сохранить в своей памяти.
Если Выграновскому и больно, то вида он не подает. Только чуть вздергивает брови, фыркает и лениво чешет подбородок, привлекая внимание к своим татуированным пальцам, длинным и музыкальным. По телу ползут мурашки, когда Арсений вспоминает его прикосновения — грубые и резкие.
— Как Принц?
— Тебя интересует конкретно он или мы с ним?
А вот теперь Арсений попадает в цель — взгляд Эда темнеет, губы вытягиваются в тонкую линию, а пальцы непроизвольно вздрагивают, выдавая его злость. Он хмурится, дыша глубже и реже, его кадык вздрагивает резко и дерганно, а руки, стараясь унять дрожь, сжимаются в кулаки.
— Да поебать вообще, — пиздит как дышит, и от этого внутри открывается клапан, пропуская кислород. Арсений даже улыбается — хитро, дерзко, широко и не скрывает своего торжества. Разве что в голос не смеется от того, что наконец-то сидящее внутри напряжение сдулось, как воздушный шарик. — Ты все равно ему не достанешься, — вдруг цепко хватается за его рубашку, дергает на себя с такой силой, что Арсений чуть не падает, и накрывает его губы своими.
Прижимает теснее, ближе, не давая отстраниться и вдохнуть, мажет языком по губам, раздвигая их, лезет дальше, почти рычит, скребет ногтями по натянувшейся ткани и несколько раз с силой вжимается в него бедрами, выбивая из легких весь кислород парой толчков.
Арсений с силой толкает его в грудь и отшатывается, с трудом удержавшись на ногах, вытирает губы тыльной стороной руки и ошалело наблюдает за тем, как Эд обводит языком свои губы, облизываясь, и кривится в насмешке.
— От себя не убежишь. Я буду просто ждать. А сейчас — иди еби своего урода, ведь он никому нахуй больше не сдался.
Арсений смотрит Выграновскому вслед и чувствует, как время замедляется.
***
Арсений, забравшись с ногами в любимое кресло, кутается в плед, пытается спастись от озноба, и до точек перед глазами пялится в экран ноутбука. Он не знает, зачем делает это, — просто торкает что-то внутри, и он открывает спрятанную максимально далеко папку с фотографиями.
Каждый снимок — лишний удар сердца. Он всматривается в разноцветные картинки и попросту забивает на дыхание, потому что все равно не получается держать себя в руках.
Арсений помнит. Все помнит: вспышки камер, отрывочные команды фотографов, вьющихся вокруг него гримеров. В груди неприятно скребется отголосок восторга от предвкушения закончить съемку и взглянуть на то, что получилось. Так сильно скучает, так не хватает.
Он разглядывает целую серию снимков, а потом, резко подорвавшись с кровати, на ходу рывком стягивает футболку и застывает перед зеркалом, рассматривая свое тело. Замирает на каждом уродливом шраме, на каждом зажившем пятне и до крови кусает губы, сжимая кулаки.
Слишком свежи взгляды близких, когда они поняли, что телом он не сможет больше зарабатывать. Людям мало красивого лица — им подавай все и сразу. Когда он мог сниматься в неглиже или демонстрировать нижнее белье, его отрывали по рукам и ногам, завышая сумму с целью переманить к себе.
Он был едва ли не модельной шлюхой: метался от одного агентства к другому, соблазнялся на деньги и, не задумываясь, переходил с руки на руки, если предложенная цена была выше. Тогда это не казалось чем-то неправильным — он хотел себе блестящую жизнь, а для этого нужно было иметь набитый битком кошелек. Приходилось закрывать глаза на какие-то моральные принципы.
А еще Арсений был влюблен и хотел удержать любовь. Юля была далеко не первой и уж точно не единственной, но он бы покривил душой, если бы не назвал ее особенной. Они как-то очень быстро сошлись и сильно совпали: мыслями, отношением к жизни, телами. Они были на одной волне — красивые, молодые, знаменитые, несомненно, самоуверенные. Им было, о чем поговорить и что обсудить, они ездили по одним и тем же показам и обменивались мнениями о съемках и фотографах.
В свободные дни, когда у них была возможность валяться в кровати до полудня, Арсений любил просыпаться заранее и рисовать ее, обнаженную и спящую, пытаясь передать блики солнца в золотистых волосах и красоту стройного тела, а после готовил ей завтрак в постель и долго-нежно целовал, смакуя пухлые губы.
А потом — авария. Юля была рядом — навещала в больнице, крепко держала за руку в палате и обещала, что они справятся. Но затем, после слов врачей о том, что некоторые шрамы не получится убрать ни при помощи лазера, ни при хирургическом вмешательстве, жизнь поделилась на две части.
И в новой Юли уже не было. Как и сотен предложений сниматься. В этой жизни были воспоминания об аварии, изуродованное тело и осознание, что теперь все будет иначе.
Арсений не мог никого винить, потому что понимал — по крайней мере пытался, — почему они так поступили. От осознания, что он теперь один, было больнее, чем от переломов во время аварии, но он ни за кого не цеплялся и никого насильно рядом не держал — не видел смысла. Он отпустил всех.
Даже себя. Выбросил вместе с портфолио старого себя и запретил возвращаться мыслями к прошлому, надеясь, что в какой-то момент станет легче.
И вот сейчас — наотмашь. Навылет. Идеальной кожей, сверкающими глазами и гордой улыбкой. Этот мужчина занимал первые страницы журналов, этого мужчину хотели тысячи, этот мужчина чувствовал себя богом, ломая атеистов, этому мужчине не нужно было буквально ступать по самому себе, чтобы жить дальше.
Арсений ненавидит эти снимки, потому что на них — тот, которого он презирает всей душой. Которому завидует. По которому скучает больше всего на свете.
Самые страшные мысли приходят редко, но бьют по нервам с такой силой, что приходится забываться алкоголем. Иногда он сожалеет о том, что выжил в той аварии, потому что в один миг он лишился всего, чем дорожил и что держало его на плаву.
Это мысли слабака, и Арсений рычит, обхватив голову руками и сжимая виски. На столе — открытая бутылка коньяка и стакан с тающими кусочками льда. Он сверлит их взглядом, кусает губы, а потом, не сдержавшись, запускает в стену с хриплым воплем. На белой поверхности расползается коричневатое пятно, которое неровными разводами скользит вниз. Он тяжело дышит, дрожа всем телом, а потом хватает мобильный и, не обращая внимания на время, набирает сообщение.
Арсений
Помнишь, ты хотел порисовать?
У меня есть стена пустая в квартире,
хочу с ней что-нибудь сделать. Ты
со мной?
01:34
Арсений-таки смотрит на часы и, чертыхнувшись, запускает пальцы в волосы. Нашел время, когда писать. Так еще и поддавшись эмоциям. Он до хруста сжимает мобильный в руке, крепко зажмурившись, а потом вздрагивает, когда телефон вибрирует в кулаке.
Антон
Странно, что ты не спишь. Все в порядке?
И я с тобой. Правда, я плохо представляю,
что мы можем сделать, но отказываться я
явно не собираюсь
01:36
Арсений
Что-нибудь придумаем. Тогда
давай в выходные — там у нас обоих
будет свободное время. Что скажешь?
01:37
Антон
Скажу, что тебе бы лечь поспать, а то
завтра будешь пугать всех своими мешками
под глазами. Я волнуюсь, Арс
01:39
Улыбка ползет по губам, и Арсений жмурится, прижимая телефон к груди. Оксана была права — Принц изменился. Он совершенно другой — он говорит открыто о том, что думает, не боится раскрывать свои мысли и чувства и совершенно не умеет фильтровать свои эмоции. Они обнажены, как на ладони, только успевай впитывать.
Арсений
Вот и договорились. Теперь
и спать можно. До завтра, Вашество
01:41
Он откладывает будильник и прислоняется виском к стене, прикрыв глаза. Слишком он привязался к этому взрослому мальчишке, слишком увяз. Ему бы выключить его как-то в себе, а не выходит — не знает как, все перепробовал. Глядя в зеленые глаза, день за днем просит — потеряйся нахуй, и ничего: остается в жизни и врастает еще глубже, пускает корни и застревает костью в горле.
К трем часам ночи бутылка остается пустой, Арсений, из солидарности, тоже.
***
Антон выходит из такси и замирает на пару мгновений, разглядывая здание. Внутри почему-то клубком сворачивается волнение, и он, не сдержавшись, тянется в карман за сигаретой. Он знает, что ему потом влетит от Арса за то, что он снова курил, но сейчас по-другому никак — его буквально торкает изнутри.
Он чуть не роняет сигарету, когда мобильный в кармане вибрирует.
Арсений
Опаздываете, Вашество
17:49
— Ага, как же, — бурчит Антон себе под нос, тушит сигарету и, взяв себя в руки, поднимается на нужный этаж. Он только подходит к двери и поднимает кулак, чтобы постучать, а в следующее мгновение уже отскакивает, чтобы его не пришибло. Арсений, в просторной синей футболке и потертых джинсах, стоит на пороге и, улыбаясь, рассматривает его.
— Дурачина, ты чего как на праздник оделся? — он разглядывает его белую рубашку и темные брюки и качает головой. — Изгваздаешь ведь все. Ладно, найду тебе что-нибудь нормальное, — он чуть дергает подбородком, приглашая его войти, а Принц стоит на месте и пристально смотрит на него. — Ты чего?
— Даже не обнимешь?
Арсений вдыхает невпопад и давится воздухом.
— На пороге?
— А что такого?
Антон не знает, откуда в нем вдруг взялась агрессия. Его буквально потряхивает изнутри, и он в упор смотрит на Арса, ожидая, пока тот, замешкавшись, подойдет к нему и обнимет. И сразу как по щелчку — спокойно. Прижимает его ближе к себе, утыкается носом в шею и прикрывает глаза, стараясь дышать как можно спокойнее.
У него вся голова забита вопросами и непониманием, но он не готов все озвучить. Не сейчас. Нужно подгадать момент, чтобы ответ был искренним, потому что он чертовски устал от лжи.
— Все, доволен? — с нервным смешком интересуется Арсений, закрывает за ним дверь и, шлепая босыми ногами, идет дальше по коридору. — Так, футболку я тебе найду, а вот со штанами не уверен. Придется тебе быть поосторожнее, Вашество.
— Не страшно, — Антон идет следом, на ходу расстегивая пуговицы, останавливается в дверном проеме, наблюдая за тем, как Арс роется в шкафу, потом разворачивается и застывает с приоткрытым ртом, разглядывая его. Губы тянет надменная улыбка, но Принц себя сдерживает, только нарочно медленно стягивает рубашку, подходит к нему и, забрав футболку, лениво натягивает ее на себя. — Спасибо.
— А… ага, — с заминкой отзывается тот, встряхивается и, обойдя его, идет на кухню. — Чай, кофе, воды?
— Бухать не будем? — пытается пошутить Антон, но ловит недовольный взгляд Попова и поднимает руки в защитном жесте. — Прикалываюсь, расслабься. Но это не я пью посреди рабочей недели, — напоминает он, и Арсений недовольно поджимает губы.
— Это нервы.
— Ну, разумеется. Но я бы от воды не отказался — у тебя душно.
— Я специально окна закрыл, чтобы ты, принцесса, не замерз, — и улыбается так мягко, что в солнечном сплетении расползается тепло. — Но потом все равно придется открыть, чтоб от запаха не задохнуться. Краска у меня хорошая, но дышать ею незачем.
— А что красить-то будем? Познакомь, что ли.
Арсений непонимающе смотрит на него, вскинув брови, подходит к нему и осторожно касается пальцами его лба, фыркает и, качнув головой, смеется себе под нос.
— Вроде, надышаться не успел, а уже ахинею несешь. Но чего уж… Любуйся, — перехватив его запястье, Арс ведет Антона в комнату в конце коридора и, толкнув дверь, указывает ему на стену с расплывшимся коричневатым пятном. Принц с недоумением рассматривает его, но решает лишних вопросов не задавать — их и так слишком много.
— Какие идеи?
— Честно? Никаких. Можем устроить безумие, — Арсений проводит ладонью по голове, ероша волосы на затылке, и задумчиво разглядывает стену. — Как видишь, вся комната достаточно простая, в пастельных тонах, но я хочу яркое пятно — взрыв, понимаешь? Мы можем… Можем просто перевернуть все краски.
— Устрой дестрой? Мне нравится.
Антон, шурша расстеленными газетами, подходит к ведеркам с краской, наугад выбирает одно и, открыв крышку, разглядывает тягучую зеленую жидкость. Арсений протягивает ему кисточку, умело вертит между пальцев свою и, взяв другую баночку, демонстрирует ему синюю краску.
Первое время это выглядит нелепо: Антон по большей части просто стоит, только изредка мажа кисточкой по своей части стены, и наблюдает за Арсением, который, мыча себе что-то под нос, вырисовывает какие-то узоры. Принц ловит себя на мысли, что залипает на то, как уверенно двигается его рука, изящно держа кисточку. Засматривается на тонкие гибкие пальцы, на утонченную кисть, на чуть испачканную уже кожу.
— Что-то мне подсказывает, что у нас проблемы, — подает голос Арс, и Антон заливается краской, пойманный с поличным.
— С чего ты взял?
— Твое молчание слишком громкое, — он пожимает плечами, оставляет еще один штрих и поворачивается к нему. — Я был уверен, что в такой ситуации мы только и будем, что говорить, прыгая с темы на тему, как в каком-нибудь фильме, а вместо этого ты давишь меня своей тишиной. Если ты хочешь что-то сказать — вперед. Мы не так часто остаемся наедине, поэтому…
— Ты честен со мной?
Арсений замирает, уставившись на него, и непонимающе хмурится.
— У тебя есть причины в этом сомневаться? Мне кажется, я с самого нашего знакомства был с тобой достаточно прямолинеен и откровенен, разве нет? По крайней мере, ты сам несколько раз говорил, что именно я высказывал тебе все всегда в лицо, в отличие от остальных.
— Я говорю о другом, — Антон поджимает губы, нервно кусая щеку изнутри, и вертит в руках испачканную кисточку, не заботясь о том, что пачкает одежду. — Просто спрашиваю, могу ли я тебе доверять?
— Я могу задать тебе такой же вопрос, — подхватывает гнетущее напряжение Арсений, распрямившись, и хмуро смотрит ему в глаза. — Я никогда ничего не скрывал, а вот ты только недавно начал озвучивать свои мысли. Я все реже понимаю, что у тебя на уме, но крайним ты оставляешь меня.
— Я не давал тебе повода сомневаться во мне, — Принца начинает потряхивать, и он сжимает кисточку в кулаке, позволяя ей впиваться в кожу до боли.
— А я, стало быть, давал? — уточняет Попов. — И, позволь узнать, что именно…
— Охуенно Эд целуется, да? — выпаливает он комом, полыхая от гнева. У него перед глазами всплывает ненавистная картинка, сорвавшая ему предохранители несколько дней назад, и сейчас он еле дышит, вглядываясь в побледневшее лицо Арсения, который с трудом ловит губами воздух, глядя на него в упор. — И не говори, что я несу чушь, потому что я вас видел. Я вернулся за документами и хотел предложить тебе поехать со мной, а ты… Точнее, вы…
— Ты идиот? — Арсений обрывает его, бросает кисточку на пол и подходит к нему практически вплотную, нервно и сбивчиво скользя глазами по его лицу. — Если ты видел, то должен был заметить, что это было не мое желание. Я оттолкнул его. И… сука, мы уже говорили об этом, — не сдержавшись, он хватает его за воротник футболки и чуть встряхивает, придвинув к себе. — Я. Не. С. Ним. Каждый раз, когда он заговаривает об этом, я говорю, что я с тобой. Что я… — его взгляд застревает на губах Антона, и они оба судорожно сглатывают, — что я твой, Принц.
Последние слова сходят на шепот, застревая рваным дыханием между ними, а потом тонут в соприкосновении губ. Антон не знает, кто тянется первым. Может, оба одновременно, но это становится неважным, потому что поцелуй выходит тягучим, жадным, высасывая кислород и не давая отстраниться.
Он кладет руки на шею Арсения, притягивая его ближе, а тот путается пальцами в его волосах и нетерпеливо толкается языком глубже, вырывая из груди рваные стоны. Антон толкает его в грудь, вжимая в стену, и притирается ближе бедрами, попросту отпустив все свои страхи. Ему крышу сносит от того, что Арс его не останавливает — наоборот целует грубее и жестче, снимая последние предохранители.
Арсений стягивает с него футболку, комком бросая ее в сторону, скользит кончиками пальцев вверх по груди, и у Антона в голове фейерверками взрываются воспоминания: комната для съемок, хриплый голос Арсения и его пристальный взгляд, пускающий по телу мурашки.
— Раздевайся. Я хочу посмотреть на тебя.
Чужие прикосновения к лицу, дыхание на шее.
— Что ты делаешь?
— Изучаю тебя, а что?
— Ты должен был спросить разрешения.
— Правда? Но я уже начал, так что…
У него смешивается прошлое и настоящее, и он задыхается от переизбытка эмоций, жмурясь и отчаянно хватая губами воздух, пока Арсений очерчивает изгибы его тела, словно намереваясь вылепить его статую. Он двигается неторопливо, еще больше распаляя, и изредка нарочно слабо, дразнясь, касается его губ.
Антону хочется выстонать, что он хотел этого с того самого дня, хочется выдавить из себя ебаное признание, которое скребло его слишком долго, утягивая в трясину, но слова не идут, и он только и может, что прижиматься ближе к телу Арсения и выгибаться от его прикосновений.
— Такой… такой красивый… — шепот вынуждает швы расходиться, и Антон задыхается от боли, мелко дрожа всем телом, и упираясь в стену, потому что ноги не держат. Арсений, упираясь затылком в липкую из-за незасохшей краски поверхность, сжимает его подбородок, мажет большим пальцем по нижней губе, вынуждая открыть рот, и сипло выдыхает: — Мой.
Ответ «твой» теряется в новом поцелуе, и Антон, не выдержав, тянет вверх футболку Арсения, нетерпеливо ведет ладонями по его телу и осекается, наткнувшись пальцами на шрам. Арсений замирает, пропустив вдох, заливается краской и тянется перехватить его руки, но Принц не дает — наклоняется и мажет губами по первой неровной линии на груди, переходит на следующую и сползает на колени, выцеловывая каждый шрам. Арсений жмурится, вжимается затылком в стену и цепляется за его волосы, дыша сквозь зубы.
Каждый поцелуй — признание.
И обоих наизнанку выворачивает от того, что в груди слишком много эмоций. Хочется вскрыть себе грудную клетку, чтобы выпустить хотя бы часть и начать дышать ровнее, но вместо этого они теснее льнут друг к другу, и Антон от неожиданности кусает губы Арса, когда тот дергает его на себя, чтобы поцеловать.
Антон цепляется за его локти, оглаживает плечи, путается в волосах на затылке и жмется всем телом, пытаясь унять дрожь во всем теле. Он радуется тому, что переоделся в футболку, потому что с рубашкой бы сейчас не справился — руки не слушаются, а ноги становятся ватными, отказываясь держать.
Арсений целует его грубее, требовательнее, а потом подхватывает под бедра, лишая точки опоры, и практически роняет на пол, нависая сверху. Антон с трудом дышит, рассматривая его снизу вверх, медленно ведет кончиками пальцев по его животу у края брюк и дышит через раз, всматриваясь в темнеющие глаза напротив.
Попов разглядывает его мгновение, другое, потом тянется в сторону и, запустив руку в банку с краской, мажет пальцами по его скуле и шее.
— Арс! — Антона подбрасывает от неожиданности, и он пытается перехватить руку Арсения, но тот лишь снова и снова оставляет на нем цветные линии, заливисто хохоча.
— Ты же хотел, чтобы я порисовал на тебе. Вот, я рисую, — и шкодливо смотрит ему в глаза. Его грудь тяжело вздымается, кадык слабо подрагивает каждый раз, когда он сглатывает, и Антон, выждав момент, проводит по животу Арса кисточкой. Тот вскрикивает от неожиданности, широко открыв рот, а потом, сдавленно зарычав, начинает мазать по нему испачканными ладонями, стараясь покрыть как можно больше кожи.
Антон смеется и извивается под ним, пытаясь увернуться, и тоже пачкает его снова и снова. В какой-то момент Арсений неосторожно дергает коленом — и банка с краской переворачивается, заливая газеты, но они даже внимания на это не обращают: слишком поглощены друг другом.
На коже сплетаются разные цвета, волосы липнут, но с губ не сходит широкая улыбка, и Арс, наклонившись, ловит ее и втягивает в себя. Он прорывается языком глубже, вынуждая прогнуться в спине, упирается ладонями в его грудь, смешивая краски и пачкая их еще больше, и медленно спускается ладонями вниз и замирает у края брюк Принца.
Антон распахивает глаза и ловит его взгляд. Мечущийся, неуверенный, вопрошающий. Слабо улыбается и накрывает его ладонь своей, направляя к ширинке, тянется за новым поцелуем, обхватывает за шею и приподнимает бедра, помогая стянуть с себя джинсы.
Арсений слабо дрожит, оглаживая его бедра, окидывает взглядом длинные худые ноги и, подняв голову, снова смотрит на него. От нетерпения буквально больно в груди — колет, давит, корябает, и Антон надавливает на его спину, прося быть ближе. Арс целует почти нежно, мягко изучая его губы и ведя большим пальцем по скуле.
Антону не страшно — он слишком дома. Поэтому когда Попов предпринимает попытку отодвинуться, он ловит его лицо и вынуждает пересечься взглядами.
— Пожалуйста…
Шепчет раз за разом, как мантру, не позволяя разорвать зрительный контакт и увильнуть. Арсений вздрагивает, слабо кивает и снова целует, потом чуть отстраняется и стягивает свои джинсы, не с первого раза справившись с пуговицей. У него алеют щеки, руки ходят ходуном, и Антону немного спокойнее от того, что не он один на грани срыва.
Когда и белье оказывается в стороне, брошенное в лужу краски, дыхание перехватывает у обоих. Арсений нависает над ним на вытянутых руках, мечась взглядом по его лицу, облизывает губы, на мгновение прикрывает глаза, а потом мягко сжимает его бедра, намереваясь перевернуть, но Антон перехватывает его запястья и качает головой.
— Я хочу видеть твои глаза.
— Принц…
— Пожалуйста.
И снова целует, разводя колени шире. Арсений отвечает, неуверенно, трепетно, и медленно оглаживает внутреннюю сторону его бедра, чуть притягивая к себе. Его рука скользит ниже, и Антона подкидывает от первого несмелого движения. Он жмурится, кусая губы, но отодвинуться не дает — наоборот чуть двигает бедрами, проверяя ощущения.
Арсений действует осторожно, неторопливо, то и дело целуя влажные приоткрытые губы и мягко поглаживая покрытую мурашками кожу. Принц догадывается, что ему стоит немалых усилий сдерживаться, и пытается восстановить дыхание, привыкая к новым ощущениям, которых становится все больше и больше.
В какой-то момент Арс убирает руку и замирает в нерешительности, ловя взгляд Антона и безмолвно спрашивая его разрешения. Он сглатывает, слабо кивает и на мгновение прикрывает глаза, пытаясь вдохнуть поглубже. Арсений наклоняется и накрывает его губы с первым толчком, чтобы перехватить, забрать и задохнуться его рваным стоном.
Антон прогибается в спине, неосторожно мажет зубами по верхней губе Арса и с силой цепляется в его плечи, не в силах нормально вдохнуть. Попов медленно покрывает его лицо поцелуями, давая время привыкнуть, и максимально бережно двигает бедрами. Принц видит выступающую вену у него на виске и капли пота на лбу, видит, как дрожат ресницы и сбивается дыхание, и кладет ладони на его ягодицы, притягивая ближе.
— Не… не сдерживайся… — просит он его в губы, — я хочу… хочу почувствовать тебя…
Арсений прижимается лбом к его лбу и толкается вперед, вырывая сбитые стоны у обоих. Антон не знает, куда деть руки, поэтому оглаживает его плечи и выпирающие лопатки, спускается по спине, нажимает на бедра и шире разводит колени, прося быть еще ближе.
Еще сильнее. Еще чаще. Еще.
Антон гортанно стонет, жмурясь до бликов, когда тело простреливает яркой вспышкой боли, которая плавно переходит во что-то новое, и он жадно цепляется за Арсения, не в силах справиться с языком и попросить сделать так еще раз, но Арс и так все понимает и снова входит под нужным углом.
Принц вскидывает бедра, подстраиваясь под толчки, и теряется от бессвязного бормотания Попова, то и дело выхватывая «такой красивый». Сам же он дышит с трудом, силясь раскрыть глаза, чтобы урывками выхватить лезущую в глаза челку Арса, его дрожащие ресницы и распахнутые в немом хрипе губы, но видит все размыто и нечетко.
Арсений тянется вперед, переплетает их пальцы и смешивает дыхание, соприкасаясь носами. Несмотря на слова Антона, он не дает себе сорваться и кусает губы, плотно зажмурившись. Принц мажет губами по его скуле, щеке, виску, цепляет зубами мочку уха и зажимает в свободном кулаке его волосы, прижимая ближе.
Его потряхивает, перед глазами все размывается, и он, чувствуя, что Арсений ускоряется, хрипло и тяжело дыша, скользит рукой к своему члену, подстраиваясь под толчки. Попов открывает глаза, и они, двигаясь синхронно, смотрят друг на друга, боясь моргнуть.
Тело сводит судорогой, и Антон двигает ладонью реже, хрипло дыша в распахнутые губы Арсения, и тот, грубее втрахивая его в пол, перехватывает его взгляд и шепчет на выдохе:
— Пообещай… Пообещай, что, что бы ни было, ты не вернешься к болезни. Обещай, что больше не будешь убивать себя. Обещай мне, Антон, — и резко толкается глубже, вынуждая его выгнуться дугой и впиться ногтями в его спину. Перед глазами вспыхивают звезды, и Антон, обхватив голову Арсения, сипит вперемешку со стоном:
— Обещаю.
***
Антон не помнит, после которого раза они очутились в кровати. Потные, измотанные и в краске. Но сейчас Арсений лежит головой на подушках с закрытыми глазами и одеялом, едва прикрывающим бедра, а Антон сидит на краю кровати и мучительно хочет закурить, но он знает, что Арс не одобрит, поэтому терпит.
Неловкость сдавливает горло, и он почему-то боится обернуться и посмотреть на Попова. Тот тоже удерживает канаты молчания между ними, которые хоть и передавливают нервы, но держат рядом.
— Ее звали Катя, — Принц не знает, почему начинает говорить о том, чего не касался несколько лет. Слова выплывают сами собой, не задерживаясь внутри. — У меня никогда не было нормальных отношений с родителями, потому что мать гуляла, отец пил, а Катя… К ней можно было прийти ночью и просто сидеть на кухне. Она очень странно смеялась — громко и неестественно, но я верил в то, что ей нравится то, что я говорю. Мы сначала дружили. Долго, крепко, посылая все предрассудки про то, что такой дружбы не бывает. А дальше как-то само вышло, — курить хочется все больше, и он вонзается пальцами в обнаженные колени, ведя ногтями по коже. — В ней была отдушина, я ни в чем не нуждался, когда она была рядом. А потом она сказала, что беременна. Чуть позже — что не от меня, — тишина в комнате звенящая, тяжелая, все равно что тяжелым сапогом наступили на грудную клетку. Антон боится обернуться и увидеть выражение лица Арса, поэтому продолжает пялиться в стену немигающим взором и игнорирует давящие слезы. — На ее просьбу остаться друзьями я ответил, что согласен, потому что все равно не был готов стать отцом… — вдох, выдох — и влага поползла по щеке. — А потом разгромил детскую, которой занимался несколько недель в квартире, которую снимал для нас двоих.
— Антон… — шорох подсказывает, что Арсений, видимо, пододвигается ближе, но Принц только поднимает руку, прося его не приближаться.
— Детская была готова и ждала нашего… нашего ребенка. Я… я помню, как она после УЗИ принесла снимок, и я увидел в этом… В этом комочке смысл своей жизни. А потом… потом оказалось, что я хотел присвоить себе чужое, потому что это был даже не мой ребенок. Да и девушка была не моя. У друзей были другие интересы, родители отдалились… И у меня ничего не осталось. Только я сам и осознание, что нужно как-то жить дальше, а у меня даже не было денег, чтобы оплачивать квартиру, потому что я потратил все на детскую. Какое-то время жил у знакомого в общаге, скрываясь от проверки, почти ничего не ел… А потом меня в магазине спутали с каким-то парнем с обложки. Мальчик-альбинос — худой, с белыми волосами и белыми ресницами.
— Он же… он же потом… — шепот Арсения прерывается, и Антон негромко фыркает.
— Умер? Да. Как раз от анорексии и еще какой-то херни, которую он употреблял. И я занял его место. Меня, правда, почти два года не брали нигде, но я никуда больше не хотел, потому что… Я ни на что не гожусь. У меня есть только мое тело, которым я зарабатываю, и больше ничего.
— Это не так, — Арс прижимается губами к его плечу и обвивает рукой его талию, вынуждая придвинуться спиной к его груди. — Ты сам убедил себя в этом. Ты сбежал в этот мир от происходящего и не захотел бороться за что-то еще.
— Возможно, — Антон оборачивается и, поймав его взгляд, выдавливает слабую улыбку. — Но это уже не так важно. Теперь важен ты, — Арсений сглатывает и чуть поджимает губы, после чего снова утыкается лицом в его лопатку. — Я не знаю, зачем ты появился в моей жизни. Я не понимаю, зачем я тебе такой. Но я даже не хочу знать. Только не отпускай. Только останься. Я без тебя теперь не справлюсь.
Принц поворачивается к нему всем корпусом и кладет руки на его плечи. Арсений, не в силах оторваться, смотрит ему в глаза, читая там все, что он не смог высказать вслух.
Я не в состоянии разобраться в твоих мотивах и чувствах, потому что их слишком много. Я чертовски плох в эмоциях. Я слишком доверчив, но ты это уже знаешь. И я уверен — ты сожжешь меня. После тебя я не оклемаюсь. Я и так практически мертв, но после тебя не останется ничего. Но я хочу этого. Позволь мне гореть. Только будь рядом.
Арсений ловит его губы и целует медленно, тягуче, ощущая кожей влагу на его щеке. Антон доверчиво льнет к нему, крепче прижимает его к себе и слабо улыбается, прислушиваясь к чужому сердцебиению. Потом, отстранившись, ведет большим пальцем по его скуле и тихо просит:
— Принесешь мне воды, пожалуйста? В горле пересохло.
— Сейчас все будет, Вашество, — Арс целует его в лоб, поднимается с кровати и выходит из комнаты. Антон смотрит ему вслед, продолжая улыбаться, потом, спохватившись, поднимается и найдя свою куртку, достает мобильный, чтобы выключить будильник, потому что завтра он планирует забыть про режим.
Смс-ка несколько часовой давности мозолит глаза, и Антон хмурится, увидев, что она от Эда. Обернувшись через плечо, он открывает горящий диалог и скользит по нему глазами.
Выграновский
goodnight, sweet prince
*прикрепленный файл*
21:45
Нахмурившись еще сильнее, он открывает файл и чуть не роняет мобильный на пол, когда видит снимок, на котором Эд целует Арса, а тот прижимается к нему, обвив руками его шею. Картинка размытая и нечеткая, но Антон с легкостью догадывается, что это было на одном из диванчиков в том клубе.
Антон не может пошевелиться, глядя в пустоту и понимая, что кислород не поступает в легкие.
— Антон? — обернувшись, он видит Арсения.
Только что отстроенный карточный домик падает по частям в темноту.