sixteen
Воцаряется звенящая тишина, когда Антон, выйдя из больницы, широким шагом направляется к ожидающим его Паше, Оксане, Ире и Стасу и, поставив рюкзак на асфальт, заключает первого в объятия. Не крепкие, но ощутимые — оглаживает тонкими ладонями его плечи, улыбается и, отодвинувшись, поворачивается к остальным.
Девушки, переглянувшись, прижимаются к нему одновременно, наперебой вереща о том, как волновались за него и как испугались, когда он попал в больницу, на что он отвечает слабой, но искренней улыбкой. Стас хлопает его по плечу и бормочет что-то про то, что он неплохо выглядит.
Антон кивает всем, удерживая на губах улыбку, потом поворачивается и останавливается, уставившись немигающим взглядом на Арсения, который стоит чуть в стороне. Темные волосы ерошит ветер, синий пиджак делает глаза еще ярче, черные джинсы с дырками на коленях плотно облегают ноги, а красные кроссовки кажутся совершенно несуразными и дикими. Но в этом весь Арс.
Боже, Арс…
Антон сглатывает и делает пару шагов ему навстречу. Ему почему-то страшно — страшно видеть его так близко и понимать, что между ними нет больничной койки и проводов с капельницей. Все по-прежнему, только он до сих пор пахнет медикаментами и длинными коридорами.
Хотя нет. Не по-прежнему. Что-то изменилось. Они изменились.
Антон помнит десятки сообщений Арсения, помнит его взгляд, когда он впервые зашел к нему в палату, помнит его дребезжащий, как разбитый стакан, голос, помнит слабые объятия, потому что он боялся ближе, помнит порывистое дыхание на шее, помнит его фигуру, скрючившуюся в кресле, каждый раз, когда Принц приходил в себя, помнит его зажатый в углу губ язык, пока он рисовал что-то в своем блокноте, помнит его губы у уха и пальцы под одеялом.
Помнит и чувствует, как сердце замирает, дернувшись, и падает куда-то очень глубоко — не достанешь. Если бы Антон был романтиком, он бы сказал, что к ногам Арсения, но это было бы слишком глупо.
Поэтому он просто стоит и наблюдает за тем, как Арсений, одернув край пиджака, подходит к нему и, замерев в полуметре, с улыбкой разглядывает его. Привычно склоняет голову набок, оценивающе скользит взглядом по лицу, словно сканируя, сталкивается глазами и хмыкает.
— Привет.
— Привет… — эхом, едва слышно, не понимая, почему конечности так трясутся.
Антон чувствует — скучал. И плевать, что Арсений был рядом практически все время. Для него мир делится на до и после, и сейчас близость с ним бьет по нервам оголенными окончаниями — все равно что схватиться мокрыми руками за провод. Коротит, замыкает, пускает искры и накаляет воздух.
Арсений улыбается той самой улыбкой, с которой все началось. Которая все перевернула и сломала. Именно она светила, сначала раздражая, потом интригуя, потом маня, а сейчас — являясь единственным, что имеет смысл. Эти растянутые в мягком полете пухлые губы и озорные огоньки в глазах.
— Дурачина, — Попов вдруг усмехается и распахивает руки, — иди уже.
Антон не шагает — буквально падает в его объятия. Обхватывает чуть дрожащими руками его торс, жмется всем телом, прячет лицо в сгибе шеи, жмурится, жадно вдыхая уже знакомый запах одеколона, цепляется пальцами за гладкую ткань пиджака, чуть натягивая ее, и замирает, ощущая теплые ладони на своей спине.
Антон чувствует кожей улыбку Арсения и ежится, когда он ласково проводит рукой по его волосам, путая топорщащиеся пряди на затылке, спускается пальцами на шею, мягко разминая мышцы, и замирает на плече, заставляя кожу пульсировать, как от ожога.
— Ты как, порядок? — шепчет едва слышно, в самое ухо, и в этом прерывистом, звенящем от напряжения голосе столько эмоций и мыслей, что Антона изнутри ломает и он крепче цепляется в Арсения, боясь, что он отодвинется.
— Теперь да.
***
— Что ж… — Антон пытается улыбаться, глядя на сидящую напротив него девушку в очках и странного цвета юбке, но ему чертовски сильно не хочется сейчас здесь находиться. Он не большой фанат интервью и чего-то подобного, но Паша решает, что ему нужно «развеяться», и отправляет его на съемки в каком-то журнале.
Интервьюер — она представляется Марией — смотрит на него заинтересованно, с едва скрываемым любопытством, но это привычно: и не такое видел. Но все равно Антон чувствует себя неуютно — за время в больнице он успел немного отвыкнуть от камер и повышенного внимания со стороны незнакомых людей.
— Начнем? — Антон кивает, и она садится ровнее. — Что ж, Антон или, может, лучше «Белый Принц»? — она игриво выгибает бровь, но Антон и не реагирует — лишь пожимает плечами, давая ей свободу действий. — Насколько нам стало известно, ты почти месяц провел в больнице из-за приступа.
— Все верно, — Антон улыбку с губ не убирает, но чуть меняет голос, показывая, что развивать эту тему не намерен. — Но сейчас все уже хорошо — я наблюдаюсь у врачей, соблюдаю диету и регулярно прохожу диагностику, чтобы впредь ничего подобного не повторилось.
— Радостно слышать, — Маша делает какую-то пометку в блокноте и продолжает: — Может, мой вопрос прозвучит немного бестактно, но я хотела бы его задать, потому что он интересует многих. Насколько я знаю, последние три года ты выделялся за счет своего… м-м-м… внешнего вида.
— В понятии «анорексия» нет ничего страшного, — Антон хмыкает и чуть дергает плечами, — я не покусаю, если мне скажут, что я был болен, потому что это действительно так.
— А, тогда, — она нервно смеется и облизывает потрескавшиеся губы, — ты был известен в широких кругах как раз из-за своей болезни — ты выделялся, был уникальным за счет того, что выглядел необычно и, должна признаться, даже пугающе, — Принц усмехается. — И полтора года назад, когда ты давал интервью, ты говорил, что планируешь и дальше придерживаться своего образа жизни и не собираешься что-то менять, потому что тебя все устраивает.
Сука.
У Антона внутри все напрягается, но внешне он ничем не выдает всколыхнувшиеся эмоции: сидит по-прежнему ровно, улыбается спокойно и вежливо, даже пальцам не позволяет дернуться.
Он боялся таких вопросов — провокационных, двусмысленных, с подтекстом. Он понимает, к чему она ведет и что хочет услышать в ответ, и с трудом представляет, как ему выкрутиться так, чтобы не вызвать еще больше подозрений и поводов для сплетен.
Последнее, что ему нужно, — это вплетать сюда Арсения. Он и так невольно оказался в гуще всех событий, а выводить их на всеобщее обозрение Антон не готов. Ни за что. Это слишком личное, этим он делиться не намерен.
— Все верно, — снова говорит он, — на тот момент меня все устраивало. Мне нравилось, как я выглядел, обо мне постоянно говорили, мной восхищались. А потом я понял, что нет ничего важнее здоровья, — Маша понимающе кивает, и у него внутри сворачивается пружина — нихера она не понимает. Даже близко. — Нет, серьезно, может, я и выглядел необычно и тем самым привлекал всеобщее внимание, но вместе со всем этим я весьма уверенно и целенаправленно убивал себя. Но тогда мне было плевать на это, если честно, — скорее на автомате говорит Антон и замолкает, поняв, что ляпнул лишнего.
Неопределенного цвета глаза Маши сверкают, и он осознает — ухватилась. Все, вцепилась, поймала руками, вонзилась ногтями — не выпустит. Но отступать поздно — хуже будет, поэтому он замолкает, давая ей задать вполне логичный вопрос:
— Правильно ли я понимаю, что появился какой-то фактор, который повлиял на твое отношение к своей болезни? — как тактично. Антон сдерживает смешок и невольно даже начинает уважать девушку за то, что она не бросает в него очевидным «кто», а спрашивает завуалированно.
— Я бы сказал, что факторов было несколько. Я все чаще чувствовал себя хуже, меня мучила бессонница, участились припадки и судороги, а это, если честно, то еще удовольствие. К тому же, мои близкие все чаще и чаще делали акцент на моем внешнем виде. Например, Ире — это гримерша — становилось все труднее замазывать мои синяки, а без косметики, так сказать, а-ля натураль, я смотрелся, как живой труп.
— Понимаю, — Маша вздрагивает и закусывает щеку изнутри. — А что о твоем внешнем виде сказал твой новый фотограф? Арсений Попов, верно? — к черту уважение. Его имя из чужих уст звучит, как пощечина, и Антону требуется вся его выдержка, выработанная годами, чтобы сдержаться и не рыкнуть.
Арсений слишком его, чтобы кто-то другой говорил о нем.
У Антона буквально все бурлит внутри, но он запрещает себе остро реагировать — только сжимает пальцами край стула и садится еще прямее, дыша через раз.
— Арсений не оценил мой образ жизни. Учитывая то, что он тщательно следит за собой и не позволяет себе лишнего, то нам было непросто общаться на тему здоровья. Но он… — Антон делает паузу, — он вел себя иначе, чем другие. Если остальные люди, которые меня окружали, лишь смотрели с жалостью, то он едва ли не постоянно высказывал мне все, что думает о моем состоянии.
— И тебе это не нравилось?
— Разумеется. Это не его дело, он не имел никакого права лезть в мою жизнь и что-то указывать.
— Но, между тем, — она криво улыбается, — сейчас ты идешь на поправку и выглядишь практически здоровым.
— Это все постельный режим и пристальный контроль врачей, — отмахивается он и, взглянув на часы, мельком облизывает губы. — Кстати, об этом — я должен принимать лекарство строго по времени, так что нам нужно или закругляться, или сделать перерыв.
— Ой, конечно! — Маша вздрагивает, покраснев, и виновато хлопает ресницами. — На основные вопросы ты ответил, так что, думаю, мы можем закончить. Спасибо, что уделил нам свое время и поздравляю с выздоровлением.
— Спасибо, что позвали.
Антон сползает со стула, поправляет толстовку, оттягивая край немного ниже, ерошит волосы и, обменявшись с Машей рукопожатием, выходит из комнаты. Он знает, что где-то у выхода его должен ждать Арс, и ему неймется высказать ему все, что он думает о Добровольском и интервью.
Он заворачивает за угол и замирает, запнувшись о воздух, когда видит, что Арсений разговаривает с какой-то девушкой. Невысокая, со светлыми чуть волнистыми волосами до плеч, совершенно кукольным лицом — огромные глаза, маленький нос, острый подбородок и пухлые губы сердечком. Белая кофта чуть сползла, обнажая молочное плечо, расклешенные штаны оголяют тонкие щиколотки и подчеркивают изящные босоножки.
Миниатюрная, хрупкая, игривая, как изворотливый зверек.
Она заливисто хохочет, чуть откидывая голову назад и показывая линию белоснежных зубов, мотает головой, отчего светлые пряди прыгают, как пружинки, забавно жмурится, хлопает ресницами и то и дело мажет языком по губам, привлекая к ним внимание.
Антон глубоко вдыхает, досчитывает до десяти и подходит к ним, надеясь, что у него на лбу не написано яркими буквами, что он с огромной радостью бы проволок эту куклу по полу до самой улицы. Больно пол пыльный, не помешало бы помыть, а она как раз в белом.
— А, Вашество, — улыбается Арсений, повернувшись к нему, и кладет руку на его плечо. — Юль, думаю, ты и так знаешь Принца, но все же имею честь вас познакомить.
— А, Антон, — Юля сверкает улыбкой и кокетливо ведет плечом, вцепившись в Антона взглядом, — наслышана. Правда, в последний раз, когда я тебя видела, ты выглядел хуже. Только не обижайся, — Антон ненавидит каждую ее ужимку. — А сейчас прям красавец. Видимо, Арсэн на тебя хорошо влияет.
Арсения передергивает, а Антон изумленно таращится на него.
— Арсэн?
— Это звучит еще хуже, чем несколько лет назад, — Попов морщится и укоризненно смотрит на девушку. — Я ведь просил тебя, боже мой. Неужели так трудно?
— Да брось, тебе нравилось, — Антону слишком не нравится, как Юля прижимается к плечу Арсения и трется носом о его скулу. Видимо, в его взгляде читаются все вопросы, потому что Попов напрягается и сглатывает, нервно почесав нос.
— Я так понимаю, вы знакомы? — рискует-таки задать вопрос Антон и сразу же жалеет об этом, потому что в глазах Юли загораются такие яркие огоньки, что хочется надеть солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть.
— О да, сколько мы были вместе? Ты мои самые длинные отношения, малыш, и, определенно, самый лучший секс, — она снова трется носом о его щеку и разве что не виснет на нем, а Арсений, отчаянно краснея, облизывает губы и виновато косит на Антона, который ощущает, что у него внутри что-то сдувается.
Не то чтобы он думал, что у Попова никого не было. Это было бы слишком странно и нелепо. Но сейчас он чувствует себя настолько неуютно, что хочется в голос закричать, лишь бы перекрыть шум в голове.
Антон смотрит на них со стороны и разве что не скулит, понимая, что вместе они смотрятся слишком идеально. Оба красивые, молодые, здоровые, буквально, сука, идеальные во всем, до последнего волоска. И он чувствует себя лишним, максимально лишним, каким-то серым пятном в жизни Арсения, которое только пачкает его мир.
Принц встречается взглядом с Поповым, боясь увидеть там подтверждение своих мыслей, и теряется — боль, сожаление, вина и отчаянное тепло. Арсений чуть качает головой, пристально глядя ему в глаза, и поджимает губы. Потом мягко отодвигает девушку от себя и делает шаг в сторону.
— Ладно, Юль, был рад повидаться, но нам пора.
— У тебя прежний номер? Давай встретимся, я соскучилась, — мурлычет она, то ли не замечая, то ли игнорируя испепеляющий взгляд Антона, и игриво ведет наманикюренным пальчиком по плечу Арсения, чуть оттягивая его футболку, но он лишь вежливо улыбается и тактично отодвигает ее руку, перехватив тонкое запястье.
— Может, потом. К сожалению, у меня слишком много дел — нужно нагнать то время, что мы пропустили, пока Принц был в больнице.
— Очень жаль. Но, если что, ты знаешь, где меня найти. Была рада познакомиться, Антон, — Юля подмигивает ему, крепко целует Арсения в щеку и, нарочно виляя бедрами, идет по коридору. Когда она скрывается за углом, Принц поворачивается к Попову и скрещивает руки на груди.
— Оправдывайся.
— Да, мы встречались, но это было еще в те времена, когда я работал моделью. Мы пересеклись на каком-то показе, потом продолжили общение и сошлись. Мы встречались долгое время, я точно не скажу, но после аварии она ушла, потому что решила, что из-за моих увечий я не смогу вернуться в модельный бизнес и нормально подрабатывать. С тех пор мы не общались, а сегодня… Стой, — он вдруг замирает, — какого хера вообще?
— Считай, что это компенсация за моральный ущерб, который был мне нанесен, — самодовольно заявляет Антон и уже поворачивается к двери, когда Арсений перехватывает его за локоть и резко поворачивает к себе, вынуждая разве что не впечататься корпусом.
— Просто знай, что она ничего для меня не значит, — пристально смотрит ему в глаза и тяжело дышит.
Принц выдерживает паузу, давая себе немного насладиться напряжением Арсения, потом улыбается и мягко хлопает его по руке.
— Я заметил. Все нормально. Не парься, — и идет к выходу, самодовольно улыбается, слыша из-за спины:
— Скотина.
***
странные — миша марвин
Арсений плохо понимает логику Паши: он говорит, что Сережа — бывший фотограф Антона (как же уебски звучит) — объявился с предложением втиснуть Принца в какое-то крутое мероприятие и сказал, что поедет с ним, вследствие чего у Попова выдается свободный день, который он может занять работой с Выграновским. Добровольский добавляет, что доверяет это дело только Арсению, а тот лишь глаза закатывает — у него нет никакого желания связываться с Эдом после событий на вечеринке.
Сидя вместе со Скруджи на заднем сидении автомобиля и глядя в окно, Арсений думает о поставленной Пашей задаче и вздрагивает каждый раз, когда Эд, отстукивающий ритм играющей из колонок музыки, особенно громко ударяет пальцами по стеклу. То ли идиот, то ли издевается.
— Почему клуб? — наконец, не выдерживает он и скашивает на Выграновского глаза.
— Это видео обо мне, о моей жизни, увлечениях, — тот лишь пожимает плечами и выдувает пузырь из жвачки. — А я тусуюсь в клубах все свободное время — мне по кайфу. Так что это самое подходящее место для съемок. А что, ты против? Плохие воспоминания, связанные с чем-то подобным? — и гаденько склабится.
Арсений замирает, вспоминая бар в Москве, бьющую по вискам музыку, запах пота, огромное количество людей вокруг и прижавшегося к нему Антона. А потом туалет, его губы и приятное тепло внизу живота.
Он сглатывает, вздрогнув, и качает головой.
— Нет. Просто не люблю снимать в людных местах.
— Ну, ты же профессионал, — тянет Эд и кладет руку на его колено, — справишься.
Арсений впивается взглядом в его татуированную ладонь и сверлит ее до тех пор, пока Выграновский не садится ровнее, посмеиваясь себе под нос.
Попову заранее не нравится вся эта затея.
Они выходят у клуба, музыку слышно даже на улице, и Арсений поджимает губы, крепче прижимая к груди футляр с камерой. Эд же, встав рядом, горит ярче, чем неоновая вывеска, хватает его за локоть и тянет за собой, кивнув вышибале, открывшему им дверь. Выграновский выглядит, как рыба в воде, и Попов немного теряется: он привык видеть его гипер-подвижным и активным, но что-то ему подсказывает, что это не все, на что он способен.
— Слушай, — Эд тянет его к себе и практически касается губами уха, чтобы перекричать орущую музыку, — ты иди, поснимай сам зал, людей там, танцульки всякие, декорэйшн, а я найду тебя — надо с барменом перетереть. Забились?
Арсений кивает почти облегченно, радуясь возможности хотя бы немного передохнуть от его пристального взгляда, и идет вдоль стены по залу, оглядываясь по сторонам. Клуб роскошный, явно элитный, судя по одежде гостей и мебели. Выграновский идеально вписывается в эту атмосферу, и Попов, достав камеру, начинает снимать.
***
Скруджи провожает Арсения взглядом и, дождавшись, пока он скроется за толпой танцующих, направляется напрямую к барной стойке. Запрыгивает на стул, подзывает знакомого бармена и, перегнувшись через стол, вкладывает в его ладонь пачку денег.
— Видел парня, с которым я зашел? Темненький такой, с камерой? — тот кивает и чуть хмурится, убирая банкноты в карман. — Если что закажет, сделай так, чтобы на утро он нихуя не вспомнил. Если не закажет, заставь. Короче, как хочешь, но он должен почувствовать, как здесь может быть охуенно, — поймав его кивок, он довольно улыбается и садится ровнее, закинув ногу на ногу. — А пока плесни мне че-нить попроще — я сегодня на работе.
Когда стакан опускается перед ним на стойку, Эд опрокидывает в себя жидкость практически наполовину и лишь немного морщится — привык, показывает бармену большой палец и, повернувшись, скользит взглядом по толпе, пытаясь найти Арсения.
Попов его заебал. Весь из себя такой самоуверенный, гордый, важный, ебаный павлин. Нос задирает, глазами сверкает, а штаны надевает такие облегающие, что яйца звенят. Сначала его хотелось просто в коллекцию, потом — из принципа, теперь — чтобы заткнуть.
Арсений, видимо, решил, если он с легкостью нагибает Принца и наслаждается тем, что тот пляшет перед ним на задних лапках, то все вокруг будут делать так же. Только хуй там — Эд немного из другого теста.
Он за Поповым следил давно — за его работами и появлением на разных показах. Подтянутый, гибкий, до пизды красивый — чисто чупа-чупс: хочется засунуть в рот и облизать.
Угрозы Арсения Выграновского смешат, потому что он знает — дальше слов он не зайдет. Не имеет права. Потому что Пашка не посмотрит на то, что он умудрился втереться в доверие даже к Великому и Ужасному Принцу, а пошлет его нахуй, если он узнает, что кто-то распустил руки с одной из моделей.
Но, если честно, Эд не особо против — ему нравится, когда в крови кипит адреналин, когда на языке — металл, а пальцы перекрывают кислород. Он бы с радостью позволил Попову доминировать, после чего нагнул бы его максимально жестко и трахал до кровоподтеков на ягодицах.
Но тот включил сучку и выбрал тактику «я не такой». Пиздит, как дышит, но Скруджи понял-принял. До поры до времени. Потому что рано или поздно он свое получит — по-другому просто не бывает.
***
У Арсения в висках стучит от громкой музыки, футболка неприятно липнет к телу, потому что жарко — пиздец, и камера скользит в пальцах. Но он продолжает снимать, надеясь, что в скором времени весь материал будет собран и можно будет вернуться домой, чтобы отправить парням видео и завалиться спать.
Он от Скруджи не отходит, только изредка берет дальний план, но потом снова подходит ближе, боясь потерять его в толпе. Эд пьет, курит, обнимается, кажется, с каждым вторым, смеется, закинув голову назад, и изредка стреляет в него таким взглядом, что внутри все заволакивает туманом.
Выграновский красивый — это принимается, как факт. Но не то. Не екает, не цепляет, не заводит, не возбуждает. Арсений не хочет его ни единым органом чувств, как бы он ни изощрялся. Он с легкостью может признать, что тот притягателен, порой даже слишком, но для него это данность — это все равно, что смотреть на красивое животное и восхищаться им.
Дальше принятия дело не заходит. Арсений даже не хочет думать о том, что было бы «если бы»… Если бы он был не на работе, если бы не поведение Эда, если бы не Антон и еще парочку этих самых «если». Не хочет и даже не пытается, потому что незачем.
Он здесь по работе. На этом все.
В горле сухо до такой степени, что кашель дерет, и Арсений держится до последнего — не любит он покупать выпивку в незнакомых местах, хер знает, что подсыпят и в каких количествах, — но потом сдается и, показав Эду, что берет перерыв, направляется к барной стойке, мешком падает на стул и, положив камеру рядом, проводит рукой по влажному от пота лбу.
— Что желаете? — рядом мгновенно материализуется бармен с дежурной улыбкой, и Арсений фокусирует на нем взгляд.
— Если я попрошу виноградный сок, это будет очень странно?
— Бывало и хуже, — с усмешкой отзывается тот и отходит.
Попов опускает голову на сложенные на деревянной поверхности руки и вдыхает полной грудью. У него болит голова, ноют руки из-за того, что он несколько часов не выпускал камеру, держа ее не всегда в удачном положении, ноги гудят, потому что то и дело приходится вставать чуть ли не на носки, да и кроссовки впервые в жизни подводят, нещадно натирая.
Получив свой напиток, он кивает бармену и делает большой глоток, думая о том, что, пожалуй, стоит закругляться, потому что он не знает, что еще можно снять в этом клубе. На часах уже восемь, и Арсений бы не отказался выдвигаться домой.
Сок обжигает язык и горло, и Попов чуть морщится от неприятного, почти едкого вкуса, вертит бокал в руке, разглядывая прозрачную зеленую жидкость, и немного хмурится. Сок определенно виноградный, его не спутаешь с чем-то другим, но привкус… Арсений не понимает, что его так смущает. Может, в этом баре проблемы с неалкогольными напитками? Ну, или бармен, как заботливая мамочка, решил добавить ему-таки чего-то увеселительного.
— С-сука.
Попов разворачивается на стуле, придерживая одной рукой камеру, и разглядывает толпу, поджимает губы, понимая, что не видит Выграновского, и негромко ругается себе под нос. Что и следовало ожидать, на самом деле, Арсений не удивится, если Эд утащил уже кого-то в туалет под шумок.
Он прикрывает от наслаждения глаза, когда воцаряется хоть и несколько секундная, но все же тишина между треками, и чуть хмурится, вслушиваясь в начальные аккорды следующей. Очередной дискач без смысла, но с драйвовым ритмом.
покажи мне любовь — natan
Арсений снова смотрит в толпу и выхватывает фигуру Эда: он и компания парней двигаются слаженно, словно единый механизм, чеканят шаг, синхронизируют каждое движение рук и головы, и Попов замирает, завороженный.
На танцполе само собой расчищается место, и группа ребят во главе с Выграновским отрываются в центре зала, привлекая к себе всеобщее внимание. Арсений запоздало вспоминает про камеру, слишком увлекшись происходящим, и мысленно отвешивает себе оплеуху за непрофессионализм.
Придерживая камеру статично, он продолжает следить за их танцем, сожалея, что не может так же. Его буквально примагничивает четко отработанными слаженными движениями. Резкие толчки, покачивающиеся бедра, гибкие руки, хищные взгляды — Арсений даже моргнуть не может, потому что боится упустить что-то важное. Он смотрит, потому что не может не смотреть.
Он не замечает, как огни становятся ярче, звуки — громче, а Эд — ближе. Он медленно, но уверенно двигается в его сторону, а потом и вовсе подходит вплотную, упирается ладонями в барную стойку по обе стороны от него и склоняет голову набок.
— Нравится зрелище? — хрипло, с вызовом, игриво цокнув языком.
— Не… необычно, — язык отказывается нормально ворочаться, и Арсений силится нормально открыть глаза, но взгляд отказывается фокусироваться на чем-то конкретном, и он морщится, как подслеповатый котенок, уворачиваясь от горячего дыхания Выграновского.
— Еще бы, — хмыкает Эд и ловит его подбородок. — Я вообще много чего показать могу, интересно?
Арсений сглатывает и выпускает из рук камеру.
***
Выграновский никогда так не веселился. Он чуть губы по швам не рвет, наблюдая за тем, как Попов, перестав себя контролировать, запрыгивает на барную стойку и начинает вытворять что-то невъебенно-феерическое. Он не может оторвать взгляда от его бедер и буквально ненавидит каждую складку обтягивающих джинсов.
Черная футболка Арсения липнет к его коже, выгодно подчеркивая каждый изгиб, и Эд кусает губы, прекрасно зная, с чего начнет их совместное времяпрепровождение. Бармен свою часть сделки выполнил — Попов реальность не осознает: у него в глазах такой туман, что Англии и не снилось.
Он выглядит еще более притягательным с взлохмаченными волосами, раскрасневшимся лицом, влажными губами и блядски-потемневшими глазами. Он качает бедрами, вскидывает руки, нереально пошло выгибается в спине, явно не осознавая, как это выглядит, и Выграновский до крови кусает губы, сдерживая себя.
Однако когда Попов, не удержавшись, чуть не падает с барной стойки, Эд подлетает к нему и перехватывает за бедра, не давая навернуться. Арсений цепляется за его плечи, вглядывается мутными глазами, пытаясь сфокусироваться, недовольно стонет от слабости и, покачнувшись, спрыгивает на пол. Его ведет в сторону, и Скруджи обвивает его бедра руками, не давая отстраниться.
— Ну, как тебе? — хрипит в самое ухо, и Попов пытается увернуться, но — заметно — ловит такие вертолеты, что даже не осознает до конца, с кем разговаривает. — А такой важный был, сука. До пизды много о себе думаешь, а на деле — хуйня.
Эд закидывает руку Арсения себе на плечо и, рыча на толпу, ведет его через весь зал в сторону отдельных комнат. Попов разве что не виснет на нем, но это даже прикалывает — Скруджи склабится и тычется носом во влажную чуть колючую щеку, то и дело облизывая губы.
Войдя в комнату, он толкает Арсения внутрь и, прикрыв за ними дверь, с хищной улыбкой смотрит на него, наблюдая за тем, как он заваливается на кровать, не в силах нормально распахнуть глаза.
— Мой.
***
Антон барабанит пальцами по коленям, нервно кусая губы и глядя на часы каждую минуту. Он не понимает, чем Паша думал, отправляя Арса вместе с Эдом хер знает куда, но догадывается, чем это чревато. Он знает, на что Скруджи способен, и прекрасно помнит, какие у него были планы на Арсения.
Он разве что не рычит каждый раз, когда такси останавливается на пешеходном переходе или светофоре, и нервно закусывает подушечку большого пальца, чтобы не привлекать внимания водителя.
Его трясет, как в лихорадке, и никакой припадок болезни не сравнится с теми судорогами страха, что сейчас скручивают его в тугой узел. Он не хочет даже думать о том, как далеко Эд может зайти, но воображение весьма услужливо подсовывает ему картинку за картинкой, от которых хочется выть. Надеяться на то, что Скруджи никак не воспользуется тем, что он уехал вдвоем с Арсом, очень глупо, и Антон разве что пальцы не скрещивает, молясь всем богам, в которых не верит, что успеет вовремя.
Возле клуба он выскакивает из машины чуть ли не на ходу, врывается в помещение, распахнув дверь практически с ноги, и замирает, оглядывая огромный зал, в котором он был пару раз какое-то время назад. Найти Арса здесь кажется невозможным — людей слишком много, а шум такой, что уши закладывает.
Он пробирается через толпу танцующих, расталкивая людей, едва ли не впервые радуется своему росту и с трудом сдерживает крик, когда замечает в толпе фигуру Эда. В пару шагов преодолевает разделяющее их расстояние, резко разворачивает к себе и сгребает за грудки, с силой встряхнув.
— Где он?! — в самое лицо, хрипло, с рычанием где-то в груди.
Тот лишь хмыкает и, облизнув губы, пожимает плечами.
— Чего такой напряженный, Принц? Расслабься, выпей, что ли…
— Я, блять, вопрос задал! — Антон дергает его на себя, вынуждая подняться на носки, и практически прижимается носом к его носу. — Где Арс?!
— Какие мы злые, — склабится, щурится и, дернув бровями, кивает подбородком. — Че ему сделается: нажрался и вырубился. Хорошо, что ты приехал, я бы его не потащил на своем хребте.
Антон выпускает его кофту и, рванув в указанном направлении, находит Арсения лежащим на диване у стены. Бледный, лохматый, взъерошенный, видимо, без сознания. Принц сглатывает и, подойдя к нему, перекидывает его руку себе через шею, с трудом и не с первого раза поднимает и медленно идет к выходу, разве что не рыча на толпу, чтобы его пропустили.
Проходя мимо Выграновского, он одаряет его многозначительно-предупреждающим взглядом и идет дальше, сгибаясь под тяжестью вырубившегося тела. Его трясет, по лбу катятся капли пота, но он продолжает идти к выходу, крепко держа кисть Арсения одной рукой и талию — другой.
Оказавшись на улице, Антон с облегчением выдыхает, видя свое такси, с трудом открывает дверь, максимально бережно укладывает Арсения на заднее сидение и, с трудом уместившись рядом, кладет его голову себе на колени.
— Черт возьми, Арс…