fifteen
обійми - океан ельзи
вверх-вниз - лсп
slow - hurts
Нахождение в больнице - ебаный день Сурка. И если еще пару месяцев назад Антон бы с радостью согласился на подобную монотонность и однотипность, то сейчас он утопает в своем персональном Аду, ненавидя себя слишком сильно.
Он презирает себя за слабость, за то, что впервые за долгие годы спустил контроль, что поверил в то, что он может расслабиться и быть, как все. Только вот он несколько лет потратил на то, чтобы быть уникальным. И несостыковка ударила прямо в лицо, прямо во все уязвимые места.
Могло быть хуже. Антон прекрасно это понимает, не дурак. Да еще и Дима считает, видимо, своим долгом минимум раз в день напомнить ему, что он мог уже неплохо так разлагаться в земле, отдыхая от своей тупости. Такие себе одобрительные слова от лучшего друга, но других не было.
Да и поделом.
Антону стыдно. Ему стыдно впервые за очень долгое время, потому что, лежа в палате, он слышит голоса Оксаны, Стаса, Паши, Иры, доносящиеся из коридора, Дима передает от них продукты и теплые слова. И его ломает, ломает от осознания, что им не плевать. Что он реально что-то для них значит.
Антон плакать разучился очень давно. Но у него то и дело горят уголки глаз от желания вылить куда-нибудь накопившиеся эмоции.
Он слушается Диму во всем: послушно ест, что положено, терпит капельницы с тиамином, чтобы снять последствия алкогольного ацидоза, посещает врачей. Он вообще не помнит, когда в последний раз вел себя настолько кротко. Внутри иногда дергается желание послать опостылевшие каши и выдернуть к черту трубку из вены, но он терпит, потому что понимает, что на кону.
А на кону Арсений, который - Антон еще не решил - то ли ублюдок, то ли садист. Потому что за пару дней, что Дима разрешил навещать его, Попов не появился ни разу. Антон то и дело слышит его голос, переписывается с ним, но не видит.
И это убивает быстрее и больнее, чем анорексия.
Арсений отвечает на все его сообщения, кроме тех, где он пытается узнать, почему он не приходит - они остаются незамеченными. И это бесит. Безумно бесит. До такой степени, что Антон рычит в подушку и срывается на ни в чем не повинном Диме снова и снова.
- Послушай...
- Да плевать вообще, - Антон отмахивается от него и даже не обращает внимания на то, что ему меняют капельницу: озлобленно пялится в потолок и кусает губы, - может не приходить совсем. Сдался он мне.
- Антон...
- Убери этот тон, Дим, - огрызается он, сглотнув, - мне не шесть, чтобы ты сюсюкал.
- Ну, а что я могу поделать, если ты ведешь себя, как ребенок, который капризничает из-за пустяка? - Антон уже оскорбленно открывает рот, но Дима перебивает его: - Ой, прошу прощения, Арсений явно не относится к категории «пустяков».
- Я тебя ненавижу.
- Боже... - Позов разве что не стонет, закатывает глаза и укоризненно качает головой. - Хочешь, я его насильно притащу? Если это реально так необходимо. Ты же помнишь, что тебе нельзя волноваться? Блять, - он не сдерживается и с силой ударяет кулаком по столу, - как меня ваши разборки заебали, ты бы знал!
Одарив его взглядом «а-при-чем-тут-вообще-я», Антон тянется за мобильным, обновляет переписку с Арсением и фыркает. Он не понимает, почему его накрывает снова и снова, но он ничего не может с собой поделать. Он раз за разом пытается убедить себя в том, что это привычка и жажда внимания, что на самом деле его не так уж и сильно тянет к Попову.
А потом он вспоминает рандомный момент с ним, и все - дно.
***
Антон никогда бы не подумал, что будет так мечтать о шоколаде. Просто лежать на огромной кровати, вслушиваться в пищание приборов и думать об «Аленке» и «Милке». Его буквально плющит от желания расплакаться, как ребенок, начать бить конечностями и требовать хотя бы квадратик сладости.
Разве он так многого просит?
Но нельзя. Слишком многое нельзя. Это «нельзя» буквально горит на сознании ярко-ярко, слепя и вынуждая щуриться. Антону никогда не хотелось быть нормальным так сильно, как сейчас. Потому что именно в больнице он понимает, что у него действительно проблемы. И они связаны не только с анорексией, а также с отношением к миру и окружающим.
Антон - одно большое недоразумение, и от этого тянет блевать.
И снова это треклятое «нельзя». Нельзя делать и есть то, что хочется, нельзя вести себя, как заблагорассудится, нельзя по привычке говорить, что все хорошо, ничего не болит и вообще он чувствует себя прекрасно. На вопросы о здоровье вообще врать нельзя, потому что все равно доебут. Поэтому Антон даже не пытается - отвечает максимально честно и развернуто, стараясь сузить количество вопросов.
Привыкший к вниманию, он все равно чувствует себя неправильно, когда вокруг него крутится такое количество врачей. Психиатр, психолог, психотерапевт, диетолог, эндокринолог, терапевт и еще несколько «логов» и «втов». И каждый приходит с дежурной улыбкой, бумажками и кипой вопросов.
Антон терпит, потому что надо.
А на самом деле он ждет только одного человека.
Ненавидит, злится, ругает всеми известными ему словами, презирает, шлет максимально далеко, ребячески игнорирует сообщения, разве что не запускает мобильным в стену в порыве особенной ярости, а потом снова давит лыбу, когда приходит опостылевшее уже:
Арсений
а кофе здесь действительно ужасный
13:03
Антон хмыкает, качает головой, нервно теребит челку, путаясь в ней пальцами, какое-то время еще борется с желанием ответить сразу же, выдерживает театральную паузу, наивно пытаясь показать, что не ждал сообщение сразу же и не прочитал его в следующую же секунду, и, наконец, печатает:
Антон
я свожу тебя в нормальное кафе,
когда выйду, и будет тебе хороший
кофе
13:06
Арсений
обещаешь?
13:07
А Арсений даже не пытается что-то показать или, наоборот, скрыть. И Антону до мурашек тепло, потому что он с легкостью может представить Попова, который сейчас сидит где-то, упираясь локтями в колени и держа в ладонях мобильный, улыбается и смотрит в упор на экран, чуть закусив губу и сдувая растрепанную челку.
Антон
но нужно только выйти отсюда
не могу уже - тошно
и это я еще жаловаться не начал
13:08
Арсений
сам виноват
Дима сказал, 2-3 недели точно
проваляешься, а там как пойдет
13:10
Арсений
и я уже молчу про то, что
после амбулаторного периода
ты еще несколько месяцев будешь
ходить в клинику на диагностику
13:11
Антон
но ты же будешь ходить со мной?
13:12
Детский порыв. Глупое желание, отправленное быстрее, чем он успевает осознать весь масштаб возможных последствий. Антон поджимает губы, чертыхается себе под нос и, поразмыслив, отправляет вдогонку:
Антон
хотя о чем это я, если ты даже
в палату ко мне не заходишь
13:12
Молчание затягивается. И плевать, что проходит едва ли минута, - для Антона она тянется вечностью. Вечностью с острыми краями, оставляющей по внутренностям рваные раны. Антон ощущает буквально каждую секунду, сжимая во влажных ладонях мобильный, когда дверь скрипит и медленно распахивается.
Оказывается, Антон напрочь успел забыть о том, какой Арсений красивый. Даже вот такой, непривычно... домашний? Лохматый, бледный, но с красными пятнами на лице, в черной футболке с каким-то странным рисунком, распахнутом белом халате, непонятных штанах, напоминающих мешок, и белых тапочках. В руках - объемный пакет, на лице - напряженная, даже смущенная улыбка, а глаза... глаза его. Родные, теплые, голубые-голубые.
И Антона как по затылку ударяет с такой силой, что в висках звенеть начинает.
Как. Же. Он. Соскучился.
Ему требуется вся его выдержка, чтобы не рвануть с места, потому что он помнит о капельнице, а также о словах Димы, что ему нужен покой. Поэтому он терпит - цепляется ладонями за края кровати, дышит через раз и жадно пожирает каждый сантиметр тела Арсения.
А тот смотрит в ответ, едва ли моргая раз в минуту, и Антон может представить, что он видит: бледного, осунувшегося, еще более худого, лохматого, в больничной одежде, окруженного пищащими приборами и соединенного с капельницей.
Тот еще Белый Принц.
Но в голубых глазах - облегчение. Антон с легкостью читает в них светящееся ярче солнца в погожий день «живой», и у него в груди щемит.
- Я... это, - Арсений облизывает губы, прикрывает за собой дверь и неловко делает шаг, практически сразу остановившись, - сварил тебе суп. Крупяной. На овощном отваре. Дима сказал, что тебе его можно... - и осекается, запутавшись в словах и раскрасневшись.
А Антон только пялится на него в упор и моргает часто-часто, потому что у него в голове не укладывается слишком многое. Ни внешний вид Арсения, ни его смущение, ни его слова о том, что он что-то сварил для него, ни даже то, что он правда здесь. Стоит, краснеет, пытается улыбнуться, что выходит очень коряво, мнется на одном месте и прячет глаза.
- Это... - он снова подает голос, - по поводу того, почему я не приходил... Я... Я просто не смог. Оксана, когда вышла от тебя в первый раз, сказала, что ты выглядишь... Что у тебя... Что твое лицо... И я... - Арсений какой-то другой: дерганный, нервный, испуганный, неестественно-бледный, осунувшийся.
И Антон резко понимает: это из-за него. Из-за него у Арса синяки под глазами, из-за него красные глаза, из-за него искусанные губы и дрожащие руки.
- Антон, мне правда очень...
- Обнимешь меня?
Два слова. А током прошибает насквозь. Аж дыхание перехватывает и спазм скользит по телу.
Арсений смотрит на Антона, а Антон не сводит с него взгляда и просит, умоляет глазами:
Подойди. Дай почувствовать тебя. Мне так тебя не хватало. Твоего голоса, тепла, запаха кожи. Дай почувствовать твои прикосновения - они у тебя особенные, никто никогда не касался меня так, как ты. Позволь уткнуться тебе в шею и перестать дышать, потому что мой воздух в тебе. Обними так крепко, как только сможешь, не бойся, не сломаешь - я внутри и так еле-еле держусь, а на самом деле по швам каждый раз расхожусь от твоего взгляда. Можешь ничего не говорить, только будь рядом. Близко. Всегда. Пожалуйста.
Арсений кивает дерганно и то со второго раза, облизывает губы, ставит пакет на стул, медленно подходит к койке, оглядывает ее, бледнеет еще больше, снова встречается глазами с Антоном, наклоняется и сначала робко обхватывает его за шею, будто боясь потревожить, но потом, ощутив его ладони на своей спине, крепко прижимает его к себе и утыкается лицом в его плечо.
Дышит рвано, часто-часто, сжимает пальцами больничную рубашку, поглаживает кончиками обнажившуюся кожу, подрагивает в кольце рук и чуть дрожит из-за неудобной позы, но даже не думает отстраняться, только роняет слабое, сиплое:
- Господи, ты живой...
и комкает тонкую ткань в кулаках.
Антон же остановиться не может: скользит ладонями по его волосам, шее, плечам, спине, очерчивает лопатки и позвонки, мнет халат, цепляется за складки и жадно вдыхает запах, ставший практически наваждением. А потом скорее стонет хриплое:
- Ты здесь...
и ближе жмется всем телом.
Ему мало. Обоим. Хочется прижаться теснее, касаться откровеннее и резче, хочется вцепиться так сильно, чтобы убедиться в том, что правда вместе, что живы и рядом.
Антон часто моргает, оторвавшись от подушек, чтобы прильнуть к Арсению всем корпусом, цепляется за его плечи, тянет на себя тонкую ткань халата и чуть дрожит в его объятиях, не боясь признаться в том, что сейчас действительно спокойно.
Арсений мягко перебирает пряди его волос, улыбается ему в кожу, чуть корябая щетиной, ласково гладит по спине и плечам, осторожно, даже бережно, будто боясь потревожить, и Антона разрывает от этой нежности, потому что он не понимает, приятна ему эта забота или она раздражает и хочется большего.
- Еще раз так напугаешь меня, и я тебя убью, - предупреждает его Арсений, и Антон, хмыкнув, отодвигается и ложится обратно на подушку, но руку с плеча Попова не убирает: продолжает цепляться за ткань, будто боясь, что он отойдет, и Арсений, блеснув понимающей улыбкой-вспышкой, садится на край койки.
- Что, правда испугался? - ну, разве он мог не подцепить? Это был бы не Принц.
Арсений закатывает глаза и укоризненно качает головой.
- Ты меня на слабо берешь или что? Думаешь, я зажмусь и начну все отрицать? - Антон равнодушно дергает плечами, а сам смотрит внимательно-внимательно, следя за его мимикой. Арсений облизывает губы и опускает взгляд на свои руки. - Когда... Когда Дима сказал, что ты мог умереть, я представил, что это правда. Что тебя... нет, - Антон никогда не слышал такого голоса: пустого, сухого, как страницы старой книги. Да и сам Арсений выглядит потрепанным, потертым, только пальцы нервно теребят край наволочки. - И это страшно. Я... я до этого момента, видимо, не до конца понимал, насколько все серьезно, а сейчас...
- Мне тебя не хватало.
Антон не верит, что смог выдавить это из себя.
Арсений не верит, что действительно услышал эти слова.
Они смотрят друг на друга, боясь лишний раз моргнуть, потому что сейчас отсчет начинается будто бы заново. Они по-новой изучают друг друга, по-новой крутятся стрелки часов, по-новой в голове появляются вопросы и находятся на них ответы.
- Как ты это делаешь? - не сдерживается Арсений. - Я постоянно говорю много и бред какой-то комом, а ты бросаешь одну фразу - и я ничего ответить не могу.
- Ты можешь просто сказать, что чувствуешь то же самое, - шепчет Антон, потом вздрагивает и, смущенный собственным порывом, недовольно ведет плечами. - А вообще, я с тобой разговаривать не собирался. Я даже ненавижу тебя, понял?
- За то, что я не приходил?
- А я ждал, вообще-то.
- Тебе сколько лет?
- Да какая разница? - он вспыхивает и поджимает губы. - То ты постоянно крутишься рядом, убеждаешь меня в том, что тебе не плевать, что ты всегда будешь рядом, что ты хочешь помочь мне справиться с болезнью, а то попросту не можешь пересилить себя и зайти ко мне, просто потому что кто-то сказал, что я фигово выгляжу. И что, совсем фигово, кстати? - спохватывается он, сощурившись. - Страшный?
Арсений поджимает губы, виновато смотрит на него исподлобья, потом тянет руку, коснувшись его кисти, мягко оглаживает бледную кожу, рассматривает слишком неправильные из-за отсутствия колец пальцы и крепко сжимает его ладонь в своих, а потом поднимает голову и встречается с ним взглядом.
- Ты живой. Для меня это самое главное. А все остальное поправимо. С остальным мы справимся.
- Мы? - у Антона голос пропадает, и он сипит на грани срыва, ощущая, как сердце бешено стучит где-то в горле. Он смотрит на Арсения в упор и до мути перед глазами боится услышать в ответ смешок, потому что Попов может, потому что он любит выкручиваться из ситуаций посредством юмора.
А Антон этого не вынесет. Не сейчас, когда все слишком откровенно и искренне.
Но Арсений лишь улыбается, переплетает их пальцы и кивает.
- Мы, - потом делает паузу, усмехается и качает головой. - Пиздец сопливо, а? Прям перебор. Расскажи лучше, как ты. Я, правда, и так все о тебе знаю, потому что от Позова не отстаю, но все же.
- Ну, я жив, - хмыкает Антон и, чуть поразмыслив, продолжает говорить о своем самочувствии, больничных буднях, питании, посещении врачей и каком-то несвязном бреде, который, как ему кажется, к месту. Он говорит, и говорит, и говорит, улыбается, даже смеется пару раз.
И не выпускает ладонь Арсения из своей.
***
Арсений снова и снова плещет себе в лицо водой. Не помогает. Ничего не помогает. У него сердце стучит где-то в висках, отдаваясь болезненными импульсами по всему телу, пальцы рук такие холодные, что не спасает даже батарея, дыхание неровное, прерывистое, в горле дерет, но откашляться не получается.
Он смотрит на себя в зеркало и пугается того, как выглядит: бледно-зеленая кожа, круги под глазами, сухие, искусанные губы, лихорадочный блеск в глазах. Тот еще красавчик, конечно. Он усмехается и проводит рукой по спутанным волосам, чешет колючий подбородок, поняв, что не брился уже почти неделю.
Не до этого было. Вообще ни до чего было.
Все, что занимало его мысли, - Антон. Плевать было на питание, на сон, на внешний вид. Арсений огрызался на Стаса и Пашу, когда те пытались отправить его спать, шипел на Оксану с Ирой, едва ли не скандалил, требуя, чтобы ему разрешили остаться в больнице на ночь, перехватывал Позова каждую свободную минуту в надежде услышать что-то новое.
У него в голове вместо мыслей были зеленые глаза и худое тело, а в крови - страх. И он съедал, он поглощал клетку за клеткой, вынуждал гореть изнутри, испепеляя и выкручивая суставы. Даже во время самого дикого гриппа, которым Арсений болел несколько лет назад, когда он почти неделю даже подняться с кровати не мог, потому что его ломало до стонов и криков, было не так больно.
Он дышать научился заново только тогда, когда Дима заверил его - опасность миновала. Арсений тогда закрылся в туалете и до крови вцепился зубами в мякоть руки, чтобы не завыть, потому что слезы облегчения душили сильнее, чем что-либо.
Он боялся. Он до отказывающих конечностей боялся, что может случиться непоправимое, что Антона может не стать. Совсем не стать. И это казалось чем-то безумно неправильным, каким-то сюрреализмом, искривленным миром, в котором он бы попросту не смог существовать.
А потом - состояние нормализовалось и надежное «угрозы жизни нет». Арсений плохо понимает все медицинские объяснения Димы, но не отпускает его тогда от себя до тех пор, пока не получает всю информацию. И он знает, что еще как минимум полгода Антону придется находиться под тщательным контролем, но это не важно, потому что этот факт значит только одно - он жив.
Его Принц жив.
Первый раз посетив Антона, Оксана вышла от него в слезах, причитая из-за его внешнего вида и состояния в целом, и внутри что-то подорвалось, потому что Арсений вспомнил, каким болезненным выглядел Антон в их первую встречу, каким бледным и истощенным. У Арсения тогда в голове не укладывалось, что окружающие могут так спокойно смотреть на него и не бить тревогу. И если сейчас Оксана говорила, что дело дрянь...
Арсений элементарно боялся, что не сдержится, что у него внутри что-то окончательно сломается, если он увидит Антона в таком состоянии. И пересилить себя получилось только на третий день, когда желание убедиться в том, что с его Принцем все действительно в порядке, пересилило.
И сейчас, стоя в туалете и пытаясь унять дрожь в конечностях, Арсений никак не может перестать улыбаться. Антон светит даже несмотря на то, что он бледный, осунувшийся и измотанный. У него горят глаза, на щеках - ямочки, а руки такие теплые в ладонях Арсения, что он окончательно понимает - жив.
У него медленно, по кирпичикам, восстанавливается реальность, наполняясь цветами, звуками и посторонними вещами. До этого он будто бы метался по пустой крошечной комнате без дверей и окон, налетая на стены и задыхаясь в темноте от нехватки кислорода.
Сейчас все нормально.
Сейчас он дышит.
***
Постельный режим убивает. Не то чтобы Антона можно назвать гиперактивным, но лежать большую часть времени даже для него невыносимо. Он хватается за принесенные ему книги, сидит в ноутбуке то время, что ему разрешают, листает журналы без особого интереса и даже пару раз пишет Паше о своих идеях для будущих фотосессий.
От профессии модели он отказываться не собирается - это его жизнь, часть его самого. Каждый день вставая на весы и отмечая, что масса тела растет, Антон боится, что потом, когда он выпишется и пройдет курс лечения, Добровольский его уволит, потому что Белый Принц потеряет свою уникальность, но не останавливается - теперь он хочет стать нормальным. И он готов рискнуть.
Паша же на его нервные взгляды и робкие вопросы вокруг да около лишь ободряюще хлопает его по плечу и желает скорейшего выздоровления, просит ни о чем не волноваться и раз за разом уверяет его в том, что все под контролем.
Антон не волнуется. По крайней мере, пытается, потому что Дима и Арсений всячески его опекают, делая все, чтобы он чувствовал себя комфортно и лишний раз не переживал. Антон плохо разбирается во всех этих медицинских терминах, которыми сыплет Поз, но ему хватает того, как это угрожающе звучит, и он просто со всем соглашается.
Арсений проводит у него практически все свободное от процедур и сна время, отведенное для посещения. Они разговаривают, обсуждают модельные показы и прошедшие фотосессии, несколько раз касаются прошлого, но оба не решаются копнуть глубже - не время.
Один раз Антон, проснувшись, ловит Арсения за рисованием. Он сидит на стуле в углу палаты, закинув ногу на ногу и смешно зажав язык в уголке губ. В руках - альбом и карандаш. Он выглядит таким серьезным и красивым, что Антону требуется несколько секунд на то, чтобы взять себя в руки и пошутить про Джека из «Титаника», на что Арсений лишь закатывает глаза и фыркает, пригрозив, что не покажет рисунок, когда он будет готов.
Антону Арсения мало. Разговоров с ним, прикосновений, но еще меньше - информации. Он как шкатулка фокусника: сколько ни открывай ящички, сколько ни находи потайные места - все равно секретов в разы больше. И Антон не знает, как подобраться к нему, потому что Арсений старательно избегает вопросов о своей жизни, меняя тему.
А ему хочется. Безумно хочется. Он то и дело гадает о том, в каких фотосессиях Арсений принимал участие, как он выглядел до аварии, в каких показах участвовал и с кем работал. Он пытается представить его в этом бизнесе рядом с собой, на одном подиуме, а не по другую сторону, и не может. И вовсе не потому, что он не представляет Арсения моделью - с этим как раз проблем нет. Он просто слишком привык видеть его с камерой в руках.
Антон практически все время, что он сидит в интернете, пытается найти информацию об Арсении, но раз за разом натыкается только на общеизвестные факты и его работы, а также интервью и несколько отзывов от моделей, с которыми он работал.
Этого мало. Слишком мало.
- Бесишь... - шипит Антон себе под нос, закрыв очередную ссылку, и недовольно чешет подбородок. У него начинает болеть голова от напряжения, и немного клонит в сон, но он открывает следующую ссылку и переходит на еще один сайт, связанный с модельным бизнесом, и лениво листает имена фотографов. Узнав нескольких из них, он усмехается и прокручивает в голове моменты работы с ними, в который раз отмечая, насколько профессионален Арсений.
Антон открывает одного фотографа за другим, разглядывая папки с фотографиями и делая пометки в небольшом блокноте, лежащем на столе рядом, в надежде потом провернуть что-нибудь подобное. В какой-то момент он уже собирается закрыть вкладку, когда его взгляд цепляется за альбом нескольколетней давности, и щелкает на него.
- Твою же...
Арсений.
Снимков не так много - около дюжины, но внутри все сворачивается в пружину.
Это он. Позирует на камеру, пытливо глядя прямо в душу с черно-белых снимков, поправляет прическу, оттягивает край рубашки, вальяжно прислоняется к стене, открыто демонстрирует идеальное тело.
Притягивает. Завораживает. Подстегивает.
У Антона голова идет кругом. Он не с первого раза попадает по клавише, чтобы открыть первую фотографию, и буквально прилипает носом к экрану, пытаясь впитать в себя каждый изгиб.
Арсений выделяется на темном фоне ярким пятном за счет светлой, пусть и измазанной непонятно чем кожи и белой футболки, складками спадающей к мешковатым брюкам и зажатой на плечах полосатыми подтяжками. Он томно и задумчиво смотрит в камеру, зажав в руке сигарету и выдыхая сизый дым сквозь приоткрытые губы.
Антон чуть слюной не давится, скользнув взглядом по выпирающим на руке венам, по темным пятнам на коже, по чуть лохматым волосам, по хмурому лицу, по точеным скулам, по сгорбленным нарочно плечам. Он понимает, что это Арсений, тот самый Арсений, которого он видит регулярно последние месяцы, и все равно дышать нормально не может.
Он нажимает на стрелочку еще раз и еще и закусывает нижнюю губу, увидев целую серию снимков с молотком и в черном кожаном фартуке. Если Арсений в камеру не смотрит - беда, если смотрит - конец света, потому что от этого слишком знакомого проникновенного взгляда куда-то слишком глубоко все тело начинает ныть и пульсировать.
У Антона в какой-то момент просто мозг отключается. Он не думает о том, что в палату в любой момент может кто-то зайти, потому что дверь не закрыта, не думает о том, что это как-то даже неправильно. Он вообще ни о чем не думает - только о том, что ему безумно жарко и дышать получается с перерывами.
Он сглатывает, дыша через рот, и запускает руку под одеяло, скользит чуть дрожащей ладонью к бедрам и, сдавленно охнув, сжимает сквозь ткань уже напряженный член. У него все плывет перед глазами, заволакивая туманом, и Антон, продолжая всматриваться в фотографии, медленно ласкает себя, не рискуя зайти дальше.
На лбу выступает пот, сердце стучит где-то в горле, и он смутно осознает, что ему стоит остановиться, но он просто не может: все тело напряжено, натянуто, и ему мучительно хочется выпустить хотя бы часть этого урагана, сдавливающего его изнутри.
Антон до точек перед глазами пялится в экран, полностью абстрагировавшись от реальности, и поэтому чуть не откусывает себе язык, когда чья-то рука ложится на его плечо. Он вздрагивает, не понимая, как не услышал открывшуюся дверь и шаги, поднимает голову и задерживает дыхание, увидев щурящегося Арсения.
Тот чуть наклоняет голову набок, окидывает взглядом его тело, остановившись чуть дольше на его руке, по-прежнему находящейся под одеялом, удивленно приподнимает брови и, фыркнув, переводит взгляд на экран.
- Ну, - тянет Арсений, помедлив, и насмешливо смотрит на Антона, у которого от смущения даже уши горят, - хотя бы на меня.
- Арс, я... - он даже не знает, как начать оправдываться, потому что понимает, что смысла особо нет - все понятно, как день, и едва ли тут можно что-то «не так понять». Поэтому Антон только сглатывает и, задержав дыхание, следит за Арсением, который, чуть поразмыслив, заходит ему за спину и кладет ладони на его плечи, вынуждая вздрогнуть. - Что ты...
- Тш-ш-ш, - по телу ползут мурашки, когда Арсений наклоняется и задевает губами мочку уха, - дверь я не закрыл, так что предлагаю тебе быть потише, если, конечно, хочешь, - Антон снова открывает рот в попытке закончить свой вопрос, но давится выдохом, когда рука Арсения спускается по его, перехватывает запястье и вынуждает забраться под ткань больничных штанов и белья. - У меня, кажется, должок перед тобой, - еще один хрип в самое ухо - и Антон со стоном откидывает голову назад, когда его рука, ведомая пальцами Попова, обхватывает ноющий член.
- Боже, Арс... - срывается с его губ, и Арсений, усмехнувшись, чуть трется носом о его скулу.
- Нет-нет, ты смотри, - усмехается он, привлекая его внимание к монитору, - чего ты глаза закрыл?
Из груди так и тянется дребезжащее «сука», но так и не выдыхается, потому что Антон с шумом вдыхает через нос от более резкого движения. Но на экран он все-таки смотрит - скользит взглядом по широким плечам, накаченным рукам, длинным пальцам, подтяжкам, почему-то поджигающим что-то в сознании, тонет в проникновенном взгляде и дрожит всем телом, ощущая прикосновение мягких губ к шее и щеке.
Арсений дышит так же рвано, как и он, медленно, тягуче двигает рукой, лениво мажет губами по его коже и слабо улыбается, ощущая, как он вздрагивает и напрягается. Ему неудобно, поэтому он чуть ведет подбородком, и Антон попытки с третьей перещелкивает фотографии дальше, дыша хрипло и неровно.
- Арс...
- Там получше есть, - хмыкает Арсений и удовлетворенно кивает, когда на экране появляется новый снимок, чуть сжимает зубами мочку уха Антона и ускоряет движения рукой на его члене, ощущая, как его трясет.
А Антон с трудом рассматривает фотографию из другого альбома, которая сжигает остатки самообладания, и перестает сдерживаться, подаваясь бедрами навстречу. Сквозь пелену и ресницы он видит подтянутое тело Арсения, облаченное только в расстегнутый пиджак и подранные на коленях джинсы, жадно хватает воздух, скользя взглядом по кубикам пресса, замирает на ярко освещенном профиле и черных очках, скрывающих глаза Попова, любуется бликами света в уложенных темных волосах и теснее жмется щекой к Арсению, подставляя кожу под влажные поцелуи.
- Видишь, - сипит тот ему на ухо, все резче и резче двигая рукой вверх-вниз по его члену, - каким я был красивым.
- Ты и сейчас... Ох, боже... - Антон прогибается в спине и, выгнув руку, хватается за затылок Арсения, пока он подводит его к грани, не замедляя движения ладони. Он глушит стон ему в щеку, ощущая горячее дыхание на своей коже, и вздрагивает всем телом, обессиленно подмахивая бедрами. - Очень красивый... - кое-как договаривает он на выдохе и жмурится.
- Давай... - хрипит Арсений ему в ухо, и Антон отпускает себя, позволяя сидящему внутри напряжению выйти из него. Он откидывает голову Арсению на плечо, жадно хватает ртом воздух и цепляется слабыми пальцами за его волосы, подрагивая.
Попов дожидается, пока он немного расслабится, оставляет на его щеке слабый поцелуй, мягко отодвигается, чтобы он не ударился о спинку койки, а опустился головой на подушку, тянется за салфетками, лежащими на тумбочке, и вытирает руку, с легкой улыбкой искоса поглядывая на Антона.
- Какой же ты... - слова все не идут, и Принц только неопределенно рукой взмахивает, чудом не роняя на пол ноутбук.
Арсений закрывает его и кладет на стоящий поблизости стул, протирает чистой салфеткой лицо Антона, самодовольно смотрит на него, дожидаясь, пока он откроет глаза, ловит его взгляд, не сдержавшись, целует в лоб, обхватив чуть дрожащими пальцами подбородок, и отодвигается.
- Пожалуй, я зайду позже. Поправляйтесь, Вашество, - и, подмигнув, выходит из палаты, оставив Антона, распластавшегося на кровати, со сбитым дыханием и легкой улыбкой на губах.
Антон провожает его взглядом, чуть качает головой и закрывает слабыми руками лицо.
- Черт возьми, Арсений...