fourteen
приди — та cторона feat. sa
думать о тебе — dabro
5 минут — rauf & faik
Арсений ненавидит часы. Всей душой ненавидит это мерное тиканье, отражающееся раскатами грома в пустом бесконечном коридоре. Они с каким-то маниакальным удовольствием стучат по нервам, и дико хочется запустить в них чем-нибудь тяжелым. Приходится напоминать себе раз за разом, какие могут быть последствия, и сдерживать себя.
Воспоминания — смазанный снимок. Он какими-то отрывками помнит, как чуть не выронил мобильный от услышанного, как собрался за пару минут, забыв про сонливость, усталость и похмелье, как уже через полчаса приехал в нужную больницу, как хватался за самообладание, чтобы не рвануть прямо к Антону, прекрасно понимая, что нельзя.
Цепляясь за воротник белого халата, Арсений вполуха слушал сбивчивые слова Оксаны о том, что они ехали вместе с Принцем после вечеринки домой и ему стало плохо прямо в такси. У нее дрожал голос и руки, и Попов скорее на автомате притянул ее к себе, мажа губами по виску, потому что мысленно был очень далеко.
Осознание, что Антон мог умереть, — как лезвием по коже и кислотой на языке. Тянет блевать, но он сдерживается, до синевы сцепляя пальцы домиком и прижимаясь к ним подбородком. Паша уехал около часа назад, Оксана обещала приехать к полудню, Стас пошел за кофе.
Глаза слипаются, в висках разве что не колет от головной боли, и Арсений бы рад согласиться на предложение Шеминова и поехать домой немного поспать, но не может. Просто не может позволить себе расслабиться, пока там, за дверьми, с Антоном происходит черт знает что.
Арсения мутит от чувства вины. У него просто в голове не укладывается, как он, проштудировав столько информации, мог так облажаться. Причем с треском и фанфарами. Как говорится, делаем или хорошо, или никак. Он знал, что Антону нельзя много пить, да и он, вроде, лишь пару раз прикладывался к алкоголю. А еще выглядел таким счастливым, что у Арсения в мозгу клинило от его яркой и безумно редкой улыбки.
Идиота кусок. Кретин.
Оба.
Антону врезать хочется до зуда в кулаках. Прямо-таки впечатать в стену и треснуть о нее пару раз в глупой надежде, что это поможет его разуму заработать. И он врежет. Обязательно врежет. И выскажет все, что он о нем думает. В зелёные глаза только взглянет, обнимет до хруста тонкие кости, а потом врежет.
В голове сумасшествие — мыслей одновременно десятки и в то же время — ни одной по делу. Только как на заевшей пластинке вертится «а если бы…». Об этом Арсений старается не думать — иначе поедет крышей. Просто с рельсов слетит.
Как это — Антона могло не стать? Бред, чепуха, лепет сумасшедшего, не иначе. Он ведь везде: в мыслях, в груди, в крови, в запахах, в воспоминаниях. Он не может исчезнуть. Просто не может. Арсений очень четко теперь понимает значение фразы «и мир перестал существовать», потому что именно это случилось бы с ним, если бы Антон был еще большим идиотом.
На часы он смотрит каждые пару минут, едва ли не впервые в жизни ловя себя на мысли, как медленно идет время, когда приходится ждать. Он не знает, чем все обернется: вышедшая один раз медсестра сказала только, что Антон в реанимации, и ушла, оставив его с распадающимся сердцем.
Арсению страшно. Безумно страшно. Ему хочется отмотать время назад, в прошлый вечер, и выхватить из рук Принца ебаный стаканчик. Он винит себя во всем даже больше, чем самого Антона, потому что не досмотрел, не проконтролировал, не был достаточно внимательным, потому что расслабился и пустил все на самотек.
И теперь расплачивается.
Стас возвращается, протягивает ему самый большой стакан кофе и какую-то булочку, которую Арсений проглатывает быстрее, чем успевает разобраться во вкусе. Только сейчас он понимает, как проголодался, но на очередное предложение Стаса поехать домой отвечает неизменным отказом.
— Ты белее стены, Арс, — качает головой Шеминов и хмуро смотрит на него, присев рядом. — Совсем не обязательно сидеть здесь — это может занять еще не один час. А то и больше. Мы же не знаем, насколько Антон влип. Серьезно, поезжай домой, отдохни хотя бы немного. А я позвоню тебе, как только появится информация.
— Нет, я останусь, — отмахивается Арсений и подавляет зевок, — я в норме, правда. Спасибо за кофе. А ты, кстати, сам зеваешь. Может, поедешь? Оксана скоро должна приехать, и тогда я, наверное, тоже съезжу вздремну.
— Пожалуй, — одарив его взглядом «так-я-тебе-и-поверил», Стас пожимает ему руку и, придерживая на плечах халат, идет в сторону лифта.
Попов провожает его глазами и, сделав глоток остывающего кофе, прижимается затылком к стене, жмурится, чуть разминает затекшую спину и выдыхает. Разве он так много просит?
***
— Прошу прощения?
Арсений открывает глаза, поняв, что умудрился каким-то образом задремать, и морщится, потому что спина нещадно ноет. Часто моргает, пытаясь отогнать сонливость, фокусирует взгляд на стоящем перед ним человеке и резко подрывается на ноги.
Мужчина немного ниже его, коротко стриженный, в крупных, круглых очках и белом халате. Глаза темные и уставшие, вокруг — паутинка морщинок, на щеках — несколькодневная щетина. Он пристально изучает Арсения, чуть нахмурившись, и Попов нервно облизывает губы.
— Вы с Антоном приехали, верно?
— Да. Я Арсений, — он протягивает врачу руку, и тот с готовностью ее пожимает.
— Дмитрий Темурович, его лечащий врач. Можно просто Дима, на самом деле, раз уж такая ситуация, — он слабо улыбается, а потом вдруг широко распахивает глаза и усмехается: — А, стоп, Арсений… Ты его новый фотограф, что ли? — Попов кивает, и Позов фыркает. — Знаю, слышал.
— От него? — брови взлетают вверх к самой челке.
— Гонишь? Он от меня бегает только так, — качает головой Дима, — хотя я его вроде как лучший друг. Но сейчас не об этом, — он снова становится серьезным. — Думаю, у тебя много вопросов, и я все понимаю. Но у меня не так много времени, так что давай я тебе все объясню сначала, а ты потом, если понадобится, спросишь?
— Да, конечно, — Арсений обхватывает свои плечи руками и цепляется за него взглядом.
— У Антона РПП. Если кратко, то это заболевание, для которого характерно нездоровое пищевое поведение, в основе которого находится озабоченность собственным весом и внешностью. А ты знаешь, какие у него заскоки, связанные с питанием, — Попов кивает, и Дима продолжает: — Когда он приходил ко мне несколько дней назад, он просто постфактум сообщил мне, что решил резко лечиться и, что очень свойственно для него, сразу начал действовать, не думая. Я его предупреждал, что нельзя торопиться, нужно следить за своим организмом, потому что из-за его образа жизни он ослаблен, но… Как видишь, Антон у нас самый умный.
— Даже слишком, — Арсению почему-то тепло от этого «у нас», но он старается не акцентировать на этом внимание, потому что сейчас не до этого.
— Как я понял, прошлой ночью он выпил, — Попов поджимает губы, а потом открывает рот, чтобы начать оправдываться, но Позов не дает: — Дебила кусок, на самом деле. Это же прямая дорога на тот свет, — Арсений сглатывает, и Дима хмуро кивает. — Я без шуток — он легко мог откинуться. Повезло, что организм молодой и сильный, — по коже ползут мурашки, и Арсений плотнее кутается в халат. — Из-за того, что он столько времени издевался над своим организмом, у него ослаблена детоксикационная функция печени и развился алкогольный кетоацидоз…
— Алкогольный кето… — он резко начинает скучать по детским скороговоркам.
— Понятно, — Дима усмехается и проводит рукой по подбородку, задумавшись. — Проще говоря, из-за его образа жизни у него были нарушены функции печени, которая помогает утилизировать все, что поступает в организм. В том числе алкоголь. И если эти функции снижаются, то этиловый спирт не обезвреживается, и следствием становятся спазмы, рвота и тошнота — организм пытается вывести то, что ему не нравится, другими способами.
— Да, Оксана говорила, что его рвало в такси, — Арсений старается не представлять описываемые девушкой картины, потому что рвота и его Принц ну никак не сочетаются в его понимании.
— Хорошо, что рвало, — хмурится Позов. — Ему очень повезло, как я уже сказал, потому что все могло быть в разы хуже — как минимум, затяжная кома, как максимум… Летальный исход, — Попов сглатывает и нервно облизывает губы. — Но пронесло. Когда его доставили в реанимацию, мы провели детоксикационную терапию и вкололи гепатопротекторы, чтобы очистить печень… — он на мгновение задумывается, но потом ловит затуманенный взор Арсения и вздыхает. — Сложно, понимаю. Короче, мы делаем все возможное для поддержания жизнедеятельности организма. Надо будет — прибегнем к искусственному питанию. Но, вообще, лечение зависит от индивидуальной переносимости организма, так что это будет зависеть от него — как быстро он поправится и поправится ли вообще.
— Как оптимистично, — и совсем не хочется завыть. Совсем.
— Я стараюсь быть честным.
— Я понимаю, — Арсений пытается улыбнуться, но выглядит жалко. — И что дальше? Как он сейчас?
— Мы следим за его состоянием. Нужно будет проконтролировать процессы жизнеобеспечения, чтобы понять, на каком уровне они сейчас находятся. Думаю, недельки две ему придется полежать, чтобы провести полную диагностику. Ему выпишут комплекс витаминов и минералов, а также назначат диету. Например, молочные продукты, фрукты ему ни в коем случае нельзя, — Попов закусывает нижнюю губу и разве что не матерится себе под нос, но сдерживается. — Потом, когда выпишется, нужно будет контролировать вес и придерживаться диеты, а также раз в две недели проходить комплексный осмотр у специалистов.
— Это понятно.
— А, — спохватывается Дима, — ему противопоказаны любые нервные потрясения и переживания. А то поднимется уровень инсулина, что может вызвать сахарный диабет первого типа, а я сомневаюсь, что ему не хватает еще одного цветка в и так огромном букете проблем и болячек.
— М-м-м, — протягивает Арсений и задумчиво чешет затылок, — то есть я не смогу убить его за то, что он такой придурок?
— Боюсь, что нет.
— Какая жалость.
— Понимаю, но увы, — Дима поправляет очки и улыбается уголками губ. — Честно, сам вломлю, как в норму придет, потому что… Ну, дебила же кусок.
— Полностью согласен.
Позов Арсению нравится — простой, дружелюбный, уверенный в себе. Еще и друг Антона, причем, кажется, того Антона, каким он был три года назад. Его так и подмывает завалить Диму вопросами о том, что так повлияло на Шастуна, что он переквалифицировался в Принца, но понимает — не вовремя.
Поэтому он сдерживается и только благодарно улыбается Позову, после чего с надеждой, заранее обреченной на провал, спрашивает:
— Я могу его увидеть?
— Боюсь, сегодня не получится. Завтра-послезавтра — да, скорее всего будет такая возможность. Но недолго и, как я уже сказал, без всяких эмоциональных нагрузок — ему нужен покой. На самом деле, — он слабо улыбается, — думаю, тебе не нужно здесь дальше сидеть. Единственное, сюда бы вещи его, ну и еще там по списку. Пусть кто-нибудь привезет, а я позвоню, как появится новая информация, и можно будет его навестить.
— Да, конечно, — Арсений вбивает свой номер в его телефон и, нервно переминаясь с ноги на ногу, смотрит на свои ботинки, обутые в зеленые бахилы. — А… С ним точно все будет хорошо?
— Надеюсь, — Дима снова поправляет очки. — Он, конечно, тот еще придурок, но ему есть, за что держаться, так что, думаю, выкарабкается, — поймав непонимающий взгляд Попова, он поясняет: — Когда он ко мне приходил и просил помощи, то упомянул, что делает это ради кого-то. Я уж не знаю, что это за девушка такая, которая умудрилась встряхнуть ему мозг, потому что никто с этим не справлялся все эти годы, но при встрече я хочу пожать ей руку, так как… Ну, спасает она его, короче говоря. Буквально из могилы достает.
— Д-да, пожалуй, — с заминкой отзывается Арсений. — Так, что нужно привезти ему? Я съезжу.
Пока Позов диктует ему список необходимых документов и предметов одежды, Попов внимательно слушает его и записывает в заметки на телефоне, а сам кусает губы чуть ли не до крови, пытаясь сдержать улыбку.
Невозможный его мальчишка.
***
Антон ненавидит больницы. Буквально все в них: вечные визиты врачей, процедуры и анализы, едкий запах медикаментов, раздражающе длинные коридоры, пустые лица больных, напоминающие маски в театре Древней Греции, угнетающую тишину по ночам, скрипучие кровати, маленькие, потрепанные с краев тумбочки и дозированное питание. Раньше он был бы рад перспективе питаться исключительно кашами и хлебом, но сейчас — мало.
Правда, выбора у него особо нет. Он может только догадываться, что там обсуждали Дима с Пашей и Арсом, но он не сомневается — спартанские условия, как и жесткий режим, ему обеспечены. Впрочем, Антон не дурак — сам понимает, что натворил.
На самом деле, он уже не помнит, почему ему так башню сорвало. То ли повлияла просьба Димы попробовать вести себя по-прежнему, то ли самого что-то дернуло вспомнить, что такое веселье, то ли мозг отказал, когда появился Арсений…
Скучает. Господи, пиздец как сильно скучает.
Когда Антон приходит в себя и оказывается в состоянии усваивать информацию, Дима долго и нудно объясняет ему, что к чему и что его ждет. Остается только слушать, кивать, закручивать на ус и ждать того момента, когда можно будет робко, едва слышно и почему-то почти смущенно спросить:
— Арс здесь?
Ему до безумия хочется верить в то, что Попов сидит где-нибудь в коридоре и ждет момента, когда можно будет зайти в палату. Может, это эгоистично и самонадеянно, но Принц все равно надеется, что все это время его фотограф не покидал больницу и сходил с ума, пока он был без сознания.
Что поделаешь. И корона не жмет.
Дима осекается на полуслове и непонимающе смотрит на него.
— Арс? А, Арсений в смысле? Который фотограф? — Антон поджимает губы и сдержанно кивает. Запоздало он понимает, что сдал себя с потрохами, потому что по лицу Димы ярким лучом скользит понимание. — Да ты гонишь… Стоп, да ну нет… Ты серьезно? Он? — Принц упрямо молчит, глядя на него волком, а брови Позова скользят вверх. — Ну, ты даешь, конечно, Тох… Никогда бы не подумал, что ты… — поймав его предостерегающий взгляд, Дима тушуется. — Понял, ладно. Но… Это с ним ты в Москву ездил, получается? А там вы…
— Не твое дело, — чеканит Антон слишком уж грубо и поспешно, закапывая себя еще глубже, и Позов хмыкает, помотав головой.
— Я надеюсь, вы по обоюдному… Понял, — он поднимает обе руки, сдаваясь, но улыбается только шире. — Ну, вообще… Он красивый, соглашусь.
Красивый? Серьезно? То есть просто «красивый»? Антон не сдерживается и закатывает глаза, о чем сразу жалеет, потому что в висках начинает стучать. Он может подобрать с десяток прилагательных, которые бы подошли Арсу, заменяя банальное «красивый», но Диме это едва ли нужно знать, поэтому он сдерживается и лишь пожимает плечами.
— Рассказать не хочешь? — Позов склоняет голову набок.
— О чем?
— Да, на самом деле, обо всем. Сколько мы с тобой нормально не общались?
— Так я не виноват, что все разговоры сводятся к тому, что я анорексик.
— Так я не виноват, что ты с упорством маньяка загонял себя в могилу, — парирует Дима, скрестив руки на груди. — Но это в прошлом, насколько я понимаю, потому что теперь у тебя есть — не закатывай глаза, мне нравится эта пафосная формулировка — свой якорь.
— Я бы закатил, но голова болит, — мямлит Антон и чуть хмурится. — Но ты так и не ответил — где он?
— Недавно уехал, потому что приемные часы закончились. Он тут ошивается постоянно, чуть ли не выгонять приходится. Привез твои вещи еще в первый день, потом уехал на какое-то время и снова вернулся, хотя я обещал позвонить, когда тебя можно будет навестить.
— Но сейчас его нет? — зачем-то уточняет Антон, хотя и с первого раза все прекрасно понял. Но ему будто бы нужно убедиться в том, что в ближайшие часы он Арса не увидит. Мазохист недоделанный.
— Нет, — улыбается Дима, все прекрасно понимает. — Что, соскучился?
— Завали.
— Да ладно, я только рад. Это… — он задумывается, подбирая нужное слово, — даже мило. Я уж не знаю, чем он тебя так зацепил и как вообще умудрился переубедить тебя, но… Ты другой, Шаст, серьезно. Ты прям… живой.
Живой.
Важное слово. Серьезное. Значимое. Антон повторяет его губами, не используя голос, буквально смакует, прислушиваясь к тому, как стучит его сердце, как ворочается во рту язык, как в горле скапливается слюна и приходится сглотнуть.
Действительно живой. Дышит, слышит, смотрит, думает. А мог бы умереть. Что несколько месяцев назад, что в ночь после вечеринки. Антон поклялся никому не рассказывать о том, в каком состоянии он был за пару дней до появления Арсения, — он перестал следить за весом, ел все меньше и думал только о том, сколько еще килограмм он может скинуть. Это не было помешательством — просто в какой-то момент стало плевать. На все. Ему надоел модельный бизнес, надоел вечно стелющийся перед ним Паша, надоели Оксана с Ирой, смотрящие на него с опаской, надоел слишком подвижный Скруджи, надоел Дима со своей заботой.
Пропал интерес ко всему. Даже к себе. Он по-прежнему любил свое тело и восхищался тем, чего он добился и куда выбился благодаря своему внешнему виду, но это походило больше на привычку, а порой и на вынужденность.
А потом — Арсений. Переступает через все принципы Принца, рвет шаблоны, игнорирует его правила и попросту не дает замкнуться в себе и думать о чем-то другом. Только о нем. О напоре, уверенности, широкой улыбке и вызове в глазах.
Антон правда ненавидел его очень долгое время. Ненавидел именно за то, что он был его полной противоположностью: энергичный, открытый, живой. Эд тоже был таким, но ему было похуй. В отличие от Попова, который сразу же успел огорошить его прямым заявлением о том, что его не привлекает худоба Антона.
Это был удар по самолюбию. Хотелось рычать, топать ногами, ударить со всей силы и впервые за долгое время выпустить наружу эмоции, которые сидели внутри месяцами, накапливаясь и сдавливая, мешая нормально дышать. Сдержался, стерпел, раз, второй, третий, потом ввязался в игру и утонул.
Антон жив, это факт. Из-за и ради Арсения.
— Живой, — запоздало повторяет Антон, поняв, что слишком глубоко ушел в свои мысли, и поднимает взгляд на Диму. — А завтра… Завтра он придет?
Позов усмехается и со вздохом качает головой.
— Думаю, даже если бы я запретил, он все равно бы приехал и нашел способ хотя бы на этаж подняться. Он пробивной, Арсений этот твой: у всех собрал номера телефонов, чтобы была возможность связаться, наладил контакт, очаровал половину персонала… — улыбка режет губы, так и хочется протянуть гордое «он такой», а потом Антон спохватывается и фыркает:
— Он не мой.
— Ну, конечно, — Дима снисходительно смотрит на него взглядом а-ля «и-кого-ты-хочешь-наебать». — Он по приколу от тебя ни на шаг не отходит и разве что пылинки не сдувает. Точнее, сдувал бы, если бы к тебе пускали.
— Это ничего не значит, — продолжает тушеваться Принц, прекрасно понимая, что это бесполезно. Но не отступать же. — Мы коллеги. Работаем вместе. На этом все.
— Видел бы ты сейчас свои щенячьи глаза, Шаст, — Позов с нежной улыбкой смотрит на него, потом вздыхает и распрямляется. — Но ладно, мне пора идти. Я еще загляну, наверное, но тебе бы спать побольше — нужно восстанавливать силы.
Антон только отмахивается, как бы показывая, что все прекрасно понимает, и откидывается на подушки. Глаза слипаются, и он действительно думает о том, чтобы лечь спать, но потом не сдерживается и тянется за мобильным, лежащим на тумбочке. У него отвисает челюсть, когда он видит больше десятка сообщений. Причем большинство от…
Арсений
Надеюсь, ты понимаешь, как тебе
влетит, когда ты придешь в себя
15 марта, 09:34
Арсений
Я серьезно, я готов вспомнить
старые добрые методы воспитания
при помощи ремня. И только посмей
подумать об этом в сексуальном
подтексте
15 марта, 09:59
Арсений
Но на самом деле я пиздец
пересрался. Как можно быть таким
идиотом?! Знаешь ведь, что нельзя
нажираться
15 марта, 11:54
Арсений
Я не знаю, зачем пишу эти
сообщения, когда все равно скажу
то же самое, когда меня пустят
к тебе. Наверное, мне просто
слишком стремно сидеть в
коридоре и не знать, как ты там
15 марта, 15:05
Арсений
Дима классный, кстати. Мы с
ним немного поговорили о тебе, но
не паникуй раньше времени — он не
успел раскрыть твои секреты, потому
что слишком занят твоим лечением.
Но я хотел бы с ним еще пообщаться —
так странно разговаривать с кем-то,
кто знает тебя лучше, чем я. Я даже
завидую немного. Или это ревность?
15 марта, 18:45
Арсений
Пришлось вернуться домой, потому
что нет смысла сидеть в больнице. Точнее
как — я бы сидел, мне похер, но Дима
разве что не силой вытолкал. Забудь,
что я говорил, — он мне не нравится :(
15 марта, 20:02
Арсений
Все еще не пускают. Настроение —
пойти убивать. Но боюсь сойти за
шизика. Поэтому сижу в коридоре и жую
пластиковую ложку, которую дают с кофе
16 марта, 11:29
Арсений
Кофе, кстати, говно в автомате. Вчера
Стас где-то нашел прям крутой, а этот
отстой. Лучше бы не пил, но тогда, боюсь,
вырублюсь, потому что почти не спал
16 марта, 12:03
Арсений
Пересмотрел все, что написал, и
сделал вывод: я все-таки шизик. Пишу
какой-то бред, за который мне уже стыдно,
а удалить не получится. Надеюсь, ты не
закатишь глаза, когда придешь в себя
и увидишь эту чушь. Ненавижу, когда
ты это делаешь
16 марта, 14:21
Арсений
Хотя плевать. Даже похуй. Ты, главное,
приди в себя быстрее. А там хоть до мозга
прокручивай глаза
16 марта, 16:54
Арсений
Узнал, что ты пришел в себя, но мне
не сказали, потому что все равно бы не
пустили — какие-то процедуры и прочая
лабуда, в которой я полный ноль. Я
выругался так громко, что Дима пригрозил
выставить меня. Пришлось извиниться, но
мне не жаль
16 марта, 18:01
Арсений
Как же ты бесишь. Надо было быть
таким кретином, чтобы нажраться и
попасть в больницу с какой-то херней,
начинающейся на «кето». У меня мозг
вспух от количества терминов. Заебался
гуглить все, чем ты там болен. Серьезно,
как ты себя до такого довел? Очнешься —
въебу. Так что готовься — я уставший,
сонный и злой, а ты — причина такого
состояния. Придется расплачиваться
16 марта, 20:34
Арсений
Я уже говорил, что ненавижу тебя?
16 марта, 20:58
Антон смотрит на часы, улыбается и печатает, путаясь в буквах, потому что пальцы не попадают по клавишам.
Антон
Я тоже скучаю по тебе
16 марта, 21:07