nine
Следующий день проходит чуть спокойнее, так как ажиотаж из-за открытия чуть спадает. Антон выходит только два раза в самом начале показа, после чего Алена говорит, что они могут остаться в зрительном зале или пойти погулять.
Арсений решает за них двоих и буквально выволакивает его на улицу, на ходу составляя план действий. Он не выпускает из рук мобильный, сверяясь с навигатором, и говорит без умолку, раздражая до такой степени, что Антон вскипает буквально через пару минут.
А они еще до ближайшего метро не дошли.
Антон вообще не понимает такого Арсения. Он вообще никакого Арсения не понимает. Его мотивы. Его цели. Его мысли. Раз за разом он пытается разобраться в том, что происходит в голове фотографа, но каждый раз тот умудряется поставить его в тупик.
Порой ему кажется, что Попов сам не до конца разобрался в том, чего он хочет и каких результатов хотел бы добиться. Антон видит — он сходит с ума и тянет его за собой. И это надо бы остановить.
Только, кажется, процесс уже запущен, до взрыва остаются считанные минуты, и никакой Джеймс Бонд не прилетит и не обезвредит бомбу. С другой стороны, зачем какому-то спецагенту надрываться из-за всего двух людей, которые сами же заминировали себя? Бессмысленно, нелогично и времязатратно.
Поэтому можно продолжать дышать назревающим пеплом заранее.
Антон идет рядом с Арсением, стараясь не отставать, потому что тот, несмотря на то, что у Принца ноги длиннее, умудряется обгонять его, даже не прикладывая усилий. И это бесит.
Бесит.
С некоторых пор Антона бесит слишком многое.
С момента появления Арсения.
Даже не стараясь вслушиваться в то, что тараторит Попов, Антон в который раз начинает его рассматривать, наивно надеясь на то, что в его внешности найдет ответы хотя бы на часть вопросов, потому что — он уверен — такими темпами он не доживет до возвращения в Питер: голова просто взорвется.
Челка, чуть взлохмаченная, отдающая синевой в свете солнечных лучей, выбивается из-под серой шапки с помпоном, на губах ни на мгновение не меркнет та самая улыбка, за которую Антон возненавидел Арсения с первой встречи, в нереально голубых глазах, оттеняющих чистое небо, играют блики, плотный шарф неравномерно замотан вокруг шеи, то и дело сползая и обнажая участок шеи. Серое приталенное пальто сидит как влитое, подчеркивая фигуру и привлекая внимание к тому, на что Антон хотел бы никогда не смотреть.
Но смотрит.
постоянно
Потертые джинсы с разве что не рваными коленями обтягивают ноги, высокие светлые ботинки привлекают внимание необычным цветом. У Арсения чуть красные из-за холода руки, но к перчаткам, лежащим в кармане, он не притрагивается — то ли дурак, то ли упрямец, то ли крутой. Антон не может выбрать.
У Арсения нет с собой никакой сумки, в отличие от Антона, который никогда не расстается со своим рюкзаком, но даже если он набит под завязку, в какой-то момент все равно окажется, что что-то он забыл положить или не обновил. А у Арсения есть, и Антон не понимает, откуда он достает влажные салфетки, капли для носа и мятные леденцы.
Вообще все это не похоже на Антона. Это будто не он. Приехал в Москву — и подменили. Он никогда ничего не забывал, никогда ничего не терял, ни из-за чего не переживал и тщательно следил за своими эмоциями.
А теперь он то и дело забывает свое имя, когда Арсений оказывается слишком близко, теряет самообладание с завидной регулярностью, пережевывает каждое мгновение их взаимодействия и совершенно не контролирует то, что чувствует.
Если бы он долгое время не строил себя, то он бы давно уже взорвался. Просто бы не выдержал того, что клокочет внутри, и распался на молекулы прямо под ноги вечно улыбающемуся фотографу.
В Арсении слишком много личностей. Опасно много. Одно мгновение он улыбается и заботится, в следующее — грубо дергает на себя и делает больно, даже не задумываясь об этом, потом — смотрит так жадно и пошло, что хочется скулить и ластиться к руке, лишь бы он прикоснулся.
Антон не успевает приспосабливаться к изменениям. Как в себе, так и в Арсении. Он давно не чувствовал себя таким измотанным, давно не ощущал, с какой силой натянуты нервы, в любой момент готовясь к неожиданности со стороны Арсения.
Он никогда не встречал таких людей. Обычно им или восхищаются, или жалеют его. Он нравится, его ненавидят, за него переживают, им хотят быть, его побаиваются, его избегают, за ним носятся толпами.
Но Арсений другой. Он совмещает в себе все, и это в голове не укладывается.
Антон снова скашивает на него глаза и мельком облизывает губы. Какой же он…
Какой?
Опасный? Странный? Непонятный? Пугающий?
Интригующий?
Кое с чем они определились — что-то происходит. И это звучит настолько нелепо, что хочется засмеяться в голос с неестественной игры актеров и выключить очередной дешевый сериал про подростков. Только вот если это и фильм, то Антон в главной роли, и у него нет пульта, чтобы все остановить.
Какая-то жалкая пародия на «Шоу Трумана».
Антон не готов.
Антон не хочет.
Антон… боится.
Арсений продолжает говорить, ни на мгновение не переставая что-то делать руками: то поправит сползающую шапку, то проведет пальцами по челке, пытаясь пригладить ее, то дернет шарф, ослабляя его хватку, то отряхнет пальто и снимет с него невидимую ворсинку, то снова нырнет носом в мобильный, продолжая что-то оживленно объяснять.
Антон не понимает — почему Арсений один? Почему у него никого нет? За все время он ни разу никому не звонил и ни с кем не связывался, кроме как с Пашей. На пальце нет кольца и даже следа от него, да и ведет он себя так, словно свободен.
Такой человек вообще может быть свободен?
Антон готов признать — красивый. Даже слишком.
Порой дыхание сводит.
По причине того, что они делят один номер, у Антона есть тысяча и одна возможность выхватить как можно больше из того, что Попов скрывает под одеждой: мускулистые руки, подтянутый торс, упругие ягодицы, стройные ноги.
Но все чаще он ловит себя на мысли — мало.
пиздецки мало
Антону нужно больше. Больше обзора, больше касаний, больше вкуса.
Больше ощущений.
Больше Арсения.
Горло сдавливает спазм, и Антон вздрагивает, снова смотря на Арсения, который то ли действительно не обращает внимания на то, что его не слушают, то ли просто не нуждается в этом. И Принц прекрасно это понимает — он сам долгое время жил с примерно таким отношением к жизни, стараясь не напрягаться лишний раз. Да даже до сих пор он придерживается позиции пофигизма. Только не когда дело касается Попова.
Снова тянет закурить, но он вспоминает взгляд Арсения, обращенный на него каждый раз, когда тот застает его с сигаретой, и сдерживается. С каких это пор его ебет ему есть дело до того, что о нем думает Попов? Он ему никто, они работают вместе, на этом все.
Антон собирается уже вытащить сигарету, чтобы чисто доказать что-то самому себе и закурить, но Арсений вдруг резко останавливается, шипя на мобильный, и проводит рукой по щеке.
Принц на мгновение выпадает из реальности. Наблюдает за тем, как тонкие, чуть мозолистые пальцы скользят по скуле, касаясь легкой щетины, елозят по щеке, очерчивают подбородок, задевая нижнюю губу, и ловит себя на мысли, что хотел бы, чтобы это была его рука.
Антон уже не пугается. Он успевает привыкнуть к этим странным порывам и желаниям. С Арсением это кажется нормальным. С Арсением это кажется правильным. С Арсением это кажется нужным.
Последняя мысль обжигает что-то в мозгу, и Принц теряется в себе, попросту перестав существовать на долю секунды. Нужен. Это серьезное слово. Оно идет в цепочке с «дорог-важен-любим». Всего пара шагов — и Антон сорвется с края, потому что балансирует он с каждым днем все менее уверенно. По-другому просто не получается — Арсений постоянно рядом. Напоминает о себе, дает очередной повод встрепенуться чему-то в груди, вызывает бурю за бурей и не дает шанса переждать ее в укромном месте.
Внутри Антона долгое время была выжженная пустыня. А теперь он утопает в лазурной воде.
— Вашество, ты вообще слушаешь меня? — Арсений сжимает его локоть, привлекая внимание, и Антону требуется несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать на нем взгляд. — Видимо, нет. Сказал бы, что оскорблен, но, увы, я привык, — он чуть качает головой и недовольно смотрит на Антона.
А тот в ответ пялится в ту самую лазурь из своих мыслей.
И когда это случилось? Когда он разучился плавать? Когда голова стала слишком тяжелой, чтобы держаться на плаву? Когда сердце ослабело настолько, что перестало гонять кровь по венам, ослабляя организм? И что нужно сделать, чтобы выплыть на поверхность и вдохнуть, наконец, воздуха, пока не стало слишком поздно и Антон окончательно не разучился плавать?
Он смотрит и не знает.
Может, попросить помощи? Вдруг кто кинет спасательный круг. Или даже нырнет к нему и вытащит. Только рядом никого — он один в бескрайнем океане под названием «Арсений».
Может, попробовать нащупать дно? Мало ли, вдруг на самом деле он на мелководье и есть шанс оттолкнуться и всплыть.
Может, продолжать плыть по течению, надеясь на то, что его отнесет к берегу? Так порой бывает, людям везет, почему ему не может?
Или, может, рискнуть и нырнуть? Окунуться с головой в синеющую тьму и будь что будет? Но это опасно — так и утонуть можно.
Он мотает головой, ощущая стучащую в висках боль, и сжимает челюсти. Перед глазами сверкают разноцветные пятна, сознание гудит, словно по медному тазу ударили чем-то тяжелым. Антона ведет в сторону, и он не замечает, как облокачивается всем телом на Арсения. Тот, застыв лишь на секунду, мгновенно бросает мобильный в карман, даже не заботясь о его сохранности, обхватывает Антона за талию и медленно ведет к ближайшей скамейке.
Он держит крепко, надежно, и Антон прижимается виском к его плечу, не видя ничего из-за его шарфа. Ему нравится запах — пряный, мягкий, обволакивающий, и Принц готов застонать, когда он пропадает, потому что Арсений помогает ему сесть и чуть отстраняется, но держать не перестает — сжимает озябшие запястья и торопливо растирает их.
— Какой ты… придурок, — цедит сквозь зубы, роется по карманам, каким-то чудом находит открытую упаковку «Аленки» с драже и кладет Антону пару квадратиков на язык. — Ешь, мать твою. Сука, ты совсем зеленый…
Антон поднимает голову, несмотря на то, что штормит нехило, и вглядывается в лицо своего фотографа: бледный, с красными пятнами на щеках, взъерошенный, непривычно лохматый, губы подрагивают, пока он изрыгает из себя проклятия, он то и дело облизывает их, нервно, дерганно, мечется вокруг него и смотрит так встревоженно, что внутри снова шевелится что-то.
— А… Арс? — выдавливает из себя Антон, и тот, встрепенувшись, снова смотрит прямо на него.
— Да?
Антон сглатывает и чуть дергает подбородком, прося придвинуться ближе, потом, резко подавшись вперед и игнорируя блики перед глазами, кладет дрожащие ледяные ладони на колючие щеки Попова и тянет на себя, вынуждая прижаться своим лбом к его.
Дышит с перерывами, запрещает себе моргать и смешивает воздух, смятенно наблюдая за тем, как сбивается дыхание у Арсения, который хоть и напрягается от его порыва, но не отодвигается — стоит, согнувшись, и смотрит в упор.
— Объясни… объясни мне — почему… почему тебе не плевать? — Попова бьет дрожь, но с места не двигается, только смотрит так, что внутренности сковывает лед. — Я не понимаю. Я вообще все перестал понимать. Почему… — он чуть прикусывает язык, позволяя давно забытым словам падать вместе с рваными выдохами, — почему тебя ебет?
У Арсения в глазах сгорают города, и Антон чувствует себя одним из жителей, запертым в подвале: долбится в стены, сдирает кулаки в кровь, пытается вдохнуть свежий воздух, но задыхается от гари и падает, придавленный тяжестью подорванных стен.
Попов медленно облизывает губы и предпринимает попытку увеличить расстояние между ними, но Принц не дает — прижимает ладони сильнее к коже, касаясь пальцами ушей и чуть забираясь кончиками под шапку. Он задевает прядь волос и едва не стонет — блядский Боже!
— Ты… ты и такие слова знаешь? — пытается увильнуть Арсений, и Антон шипит.
— Я много чего знаю. Но это никак не связано с тобой. Мне нужны ответы.
— Думаешь, они у меня есть? — огрызается он и поджимает губы. — Если ты думаешь, что мне легко, что мне просто, что я все понимаю и знаю, что делаю и что происходит, то ты заблуждаешься, Принц. Я в душе не ебу, что мы творим и как нам остановиться.
Внутри с треском взрывается очередная стена, усеивая все осколками.
Антон проводит большими пальцами по впалым щекам, натыкаясь на щетину, жмется лбом ко лбу, касается своим носом чужого и старается не обращать внимание на то, как вибрирует дыхание Арсения на губах.
— А ты хочешь остановиться?
Арсений прикрывает глаза.
Молчит.
Жмурится.
Стискивает челюсти.
А потом снова смотрит на Антона и четко произносит в самые губы, которые оказались слишком близко друг к другу:
— Хочу.
А глаза перебивают «ложь».
А морщинки шепчут «ни за что».
А ямочки у губ уверяют «никогда».
— Это необходимо, — продолжает Арсений с такой интонацией, словно пытается убедить себя. — Ты и сам должен понимать. Ты и я… Мы перешли границы, это факт. Не знаю, в чем причина, но… Нужно прекратить это до того, как все зайдет слишком далеко.
— Слишком далеко — это как? — Антона несет, но он уже не может — да и не хочет — останавливать себя. — Что по-твоему «слишком»? Что станет точкой невозврата? После чего мы не сможем быть прежними? — Арсений молчит и убивает каждой секундой соприкосновения взглядов. — Ответь мне, Арс, я хочу это услышать… — шепчет он нахально, грубо, резко, напрочь забыв о слабости и гудящей голове.
Попов не размыкает губ. Только одно мгновение скользит взглядом вниз по лицу Антона и снова возвращается к глазам. Чуть качает головой и снова пытается отодвинуться, и тогда Антон цепляется за воротник его пальто, чтоб наверняка.
— Ответь! — просит уже с рыком в груди, ощущая, как к лицу приливает кровь. — Я с ума схожу, и ты должен…
— Ум слишком переоценен. Сходи подальше, — бросает Арсений и отталкивает его руки, распрямившись.
Антон вмиг теряет слишком многое: точку опоры, обволакивающий запах, паутину глаз, чужое тепло рядом. И обессиленно прислоняется к спинке скамейки, закрыв лицо руками. Внутри него все бурлит, тело требует… чего-то, о чем он давно позабыл, и он тяжело дышит, плотно зажмурившись.
— Какая… какая же ты сука, Попов, — сипит на выдохе и качает головой. — Зачем… зачем ты вообще появился? — давится словами и крепче прижимает ладони к глазам, боясь увидеть выражение лица Арсения. — Ты… ты, блять, все испортил. Все сломал. А… а на банальный вопрос ответить не можешь, — Антон распрямляется и все-таки смотрит на Попова, встречаясь с ним взглядом.
Хмурый, с сероватым оттенком лица, губы поджаты, шапка съехала на макушку, руки чуть дрожат в глубоких карманах, грудь часто вздымается, выдавая прерывистое дыхание.
Арсений тоже не владеет с собой. И от этого на языке становится сладко.
— Что, нравится, когда я ругаюсь? — у Антона в голове клинит — как тогда, на фотосессии, — и он вальяжно откидывается назад, совершенно бессовестно раздвинув ноги и чуть прогнувшись в спине. — Нравится, а? Может… тебя это возбуждает?
Антон не дурак — знает, что играет с огнем. Буквально ощущает, как он пляшет под пальцами, оставляя легкие ожоги на коже, как крадется по грудной клетке, как опускается все ниже и ниже, пока не сворачивается пламенеющим узлом внизу живота, яростно требуя…
его?
Осознание разрывает черепную коробку.
Антон ощущает себя Архимедом. Ему хочется закричать «Эврика!», не боясь сорвать голос, потому что наконец-то понял, наконец-то нашел тот недостающий элемент, который портил всю картинку, не позволяя видеть все в полном размере.
Хочет.
Вот так просто и так сложно.
Хочет и поэтому горит, мечтая захлебнуться.
— Раздражает, Антон, — врывается в его сознание холодный, буквально ледяной голос Арсения. Он сжимает кулаки, поправляет одежду, возвращая шапку на место и кутаясь в шарф, и снова прячет руки в карманы. — Ты идти можешь? Я вызову такси, поедем в отель…
— Я хочу гулять, — обрывает его Антон, неожиданно поняв, что боится. Если они сейчас поедут в номер, то его переклинит. Он просто не сдержится и сделает что-то, что поломает их хрупкий карточный домик, который и так раскачивается от малейшего дуновения.
— Ты идиот? — хмурится Арсений. — Ты себя видел? Ты только что…
— Я хочу гулять, — упрямо повторяет он, — я… я готов перекусить что-нибудь по дороге. Но только не в отель, — он вдруг думает о том, что Попов может оставить его одного и уехать, потому что ситуация слишком неловкая, и порывисто добавляет: — Ты… ты же меня не оставишь? Арс, я…
Арсений усмехается себе под нос и устало трет переносицу.
— Куда оставлю-то? Ты загнешься нахуй без меня со своими приступами. А потом Паша нагнет меня, потому что я за тебя отвечаю. Ты… ты уверен, что можешь идти? — с сомнением следит он за тем, как Антон поднимается на ноги и поправляет куртку. — Выглядишь херово.
— Как и всегда последние года четыре, — парирует он и пожимает плечами. — Давай… давай просто гулять. Молча. Хорошо? — почти просит, сейчас не стыдясь этого. Ему нужно это — просто ходить по городу и мысленно разбирать себя на молекулы.
Арсений, видимо, понимает это, поэтому только разводит руками.
— В той стороне Арбат. Можем пройти через Александровский сад, Красную площадь, посмотреть на «Зарядье» и двинуться в сторону Арбата. Там недалеко. Осилишь?
— Легко.
— Ну ты и… — начинает было Попов, но потом лишь машет рукой и сдвигается с места, потому что понимает — без толку.
А Антон плетется следом, с облегчением уходя в себя по-английски.
***
Они приходят в отель только к семи, и Арсений, усадив Антона в столовую и запретив официанту выпускать его из-за стола до тех пор, пока он не съест хотя бы половину из того, что он ему заказал, выходит на улицу и, чиркнув зажигалкой, затягивается.
Сигаретный дым не отрезвляет, но помогает отмести лишние мысли.
Обычно говорят «ситуация sos». Но в данном случае у них «ситуация пиздец», и Арсений сомневается, что что-то может им помочь.
Он боялся этого. Давно боялся, что Принцу сорвет тормоза, потому что невозможно долгое время держать внутри себя столько эмоций и не иметь возможности выпустить их. Зато сейчас на Арсения надвигается лавина, и он не знает, как с ней бороться. А потом понимает — никак. Все равно засыплет.
Лишь бы заживо не похоронило.
В кармане пиликает мобильный, и Арсений, достав его, видит сообщение.
Антон
Я в номере. Поел. Ты скоро?
19:23
Последние два слова его напрягают. Вроде бы обычный вопрос, но в нем может быть столько подтекста, что Попов даже не знает, за какой зацепиться. Поэтому стоит и дышит с перерывами, гипнотизируя взглядом сообщение так, что глаза начинают болеть.
Через пару минут появляется еще одно.
Антон
Арс?
19:26
Арсений прижимает мобильный ко лбу, зажмурившись, и резко выдыхает сквозь зубы. Смотрит на отель, на телефон, пробегается взглядом по сообщениям и мотает головой.
Не готов.
Арсений
Схожу по делам и вернусь
К 9 буду
Подумай пока, куда завтра пойдем —
выходной же
19:28
Отправляет сообщение и, выкинув сигарету, идет прочь от здания. Нужно прочистить голову. Нужно подумать. Нужно протрезветь, потому что ощущения такие, словно он пьян. Не самое лучшее состояние для того, чтобы оказаться в замкнутом пространстве с его Принцем.
***
К номеру Арсений приходит почти в десять. Продрогший, уставший, со слипающимися глазами. Еле переставляет ноги и мечтает о том, как примет душ, чтобы согреться, и упадет на кровать, намереваясь проспать как минимум до полудня — благо, есть такая возможность.
Открыв дверь, он тянется к выключателю, но резкий голос заставляет замереть:
— Не включай.
Арсений вздрагивает и поднимает голову, вглядываясь в темное помещение. Медленно снимает шапку и куртку, вешает вещи на вешалку, снимает ботинки и неуверенно идет вглубь номера, оглядываясь по сторонам.
Голос раздавался из спальни, и он направляется прямо туда.
Зря.
В дверном проеме его буквально парализует. Ни вдохнуть, ни шага сделать, ни моргнуть. Стоит, не дыша, и смотрит вперед.
Неестественно худая фигура Антона жутко-четко выделяется на фоне окна, подсвеченного фонарями с улицы. Лохматые волосы, отдающие серебром, тонкая, птичья шея, узкие плечи, плавный изгиб бедер, длинные худые ноги. Он пугает и завораживает, удерживает на месте, пробираясь в сознание и пуская там корни.
— Знаешь, кто ты? — голос Антона ровный, уверенный, будто он не раз и не два проработал каждое слово. — Ты смерть. Ты смерть, Арс, от которой я бежал очень долго, потому что был уверен, что она заключается в моей болезни. Но… — слабый смешок, — это не так. Ты моя смерть, — он медленно идет к нему, и у Арсения сводит горло, когда он ловит блеснувшие в темноте зеленые глаза. — Хочешь меня? Ты ведь за этим тут. Тебе нужен я, — делает еще несколько шагов — и оказывается так близко, что Арсений рассматривает все: трепещущие ресницы, обнаженную грудь, бедра, затянутые в боксеры…
Блять, он же почти…
— Если да, то бери. Я слишком устал. Я готов умереть, — он упирается Арсению в грудь, вынуждая отступать к стене, и буквально толкает к ней, прижимаясь следом. Скользит пальцами по рубашке, расстегивая пуговицы, тянет края в стороны и резко сдергивает с плеч. — Ты блядский огонь, Арс, — продолжает хрипеть, не позволяя разорвать зрительный контакт, только чуть усмехается, когда Арсений нервно сглатывает, ощущая тонкие холодные пальцы у своего ремня. — Сожги меня, я хочу гореть… — и тянется к губам.
В голове загорается красная лампочка, и наваждение спадает. Арсений резко дергается — и через мгновение уже Антон шипит от того, с какой болью лопатки упираются в стену. Попов тяжело дышит прямо в лицо, удерживая запястья Принца внизу, и сверлит взглядом, стараясь не обращать внимания на пожар в зеленых глазах напротив.
— Нет, — сипит в ответ и напрягается всем телом, когда видит, как Антон хмурится, изворачивается и кладет ладонь на ширинку брюк Попова, грубо и резко сжав его член через ткань. Арсению приходится закусить язык, чтобы не зашипеть.
— Но ты хочешь меня. Я, блять, чувствую. Ты…
Арсений перехватывает его запястья и прижимает к стене, наваливаясь всем телом. Чуть помедлив, тягуче растягивает губы в ленивой улыбке, пошло облизывает их и резко толкается бедрами вперед, вышибая из губ Принца стон. Трется еще раз, грубее, сильнее, ощущая чужой стояк, и касается губами подбородка Антона.
— Хочу… Но тебя, а не это тело.
Антон плавится под его напором еще мгновение, а потом врастает в стену, осознав сказанное им.
— Ты…
Арсений прижимается еще ближе, соприкасаясь плечами, грудью, бедрами, сильнее сдавливает его запястья и, мазнув языком по шее Принца, обхватывает губами мочку его уха. Тянет на себя, зацепив зубами, касается носом нежной кожи и пошло шепчет:
— Я… не буду… трахать… скелет… — еще раз с силой толкается вперед бедрами, едва не оглохнув от стона, похожего на его собственное имя, и резко отходит в сторону, выпуская Антона. Тот чуть не падает, потеряв точку опоры, и тяжело дышит. Смотрит прямо в глаза и чуть качает головой. Бледный, взъерошенный, испуганный, с мольбой в по-детски огромных глазах.
— Ты… ты не можешь…
— Я уже делаю это, — отрывисто бросает Арсений, застегивая рубашку и поправляя манжеты. — Ты слышал меня. Теперь… теперь ты знаешь, каковы условия, — и идет к своей кровати, не обращая внимания на блестящий взгляд Принца.
Антон уверен — послышалось.
Антон знает — издевается.
Антон надеется — пошутил.
Но понимает — теперь это его реальность. И выбирать придется ему.