seven
У Арсения голова идет кругом.
Прошло всего минут сорок, как они приехали в Манеж, а он уже успел устать на всю оставшуюся жизнь.
Сначала они подъехали не с того выхода, и, чтобы не крутиться по и так загруженной площади, им пришлось бежать через нее под непонятно откуда взявшимся ливнем — «я же смотрел прогноз погоды!». А так как к этому они были, мягко говоря, не готовы, к моменту, когда они залетели в здание, мокрым было даже белье. Но если Арсений весьма открыто и смачно выражал свое недовольство, то Антон каким-то чудом умудрялся только хмуриться и оттягивать ворот мокрой насквозь толстовки.
Потом они долгое время объяснялись с охранником, который никак не мог связаться с организаторами, чтобы подтвердить их присутствие. Арсений был уже готов высказать этому мешку в костюме все, что накопилось, если выяснится, что их тут вообще быть не должно, когда их все-таки пропустили.
Затем они возились в гардеробе с мокрой верхней одеждой, убеждая какую-то невъебенно тощую девицу по ту сторону не вешать ее с остальными вещами, а просушить хотя бы как-то. Так-то им не терпелось полностью переодеться, потому что мокрые брюки премерзко липли к коже, но пока что об этом можно было только мечтать.
Арсений вообще плохо понимает, какого хуя он здесь забыл. Он не менеджер Антона, он не шарит во всей этой модельной канители со стороны организаторов. Он, блять, фотограф, чем Паша вообще думал, когда отправлял его сюда с Принцем?
Арсений
Я не справлюсь
10:43
Павел
Я в тебя верю
10:45
Павел
И ты нужен Антону
10:45
— Да ебал я веру твою! — не сдерживается Арсений и усиленно трет переносицу, крепко зажмурившись.
— Мне стоит напомнить, что мы только приехали? — раздается ровный голос Антона, и Попову дико хочется познакомить свой организм с успокоительным, а лицо Принца с кирпичом. Жаль, нельзя.
Смерив его взглядом еще-один-звук-и-я-за-себя-не-ручаюсь, Арсений разворачивается на пятках и несется к лестнице, сыпля проклятиями. Он правда не понимает, чем все это заслужил. Зачем он здесь? Что он может? Он, блять, фотограф, может, еще раз повторить?
Только вот думать об этом надо было заранее так-то.
Он и думал. Только вот о том, как сломать волю Принца.
Сам виноват.
Скрипя зубами, он несется вверх по ступеням, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, идет ли Антон за ним, потому что понимает — если не идиот, то идет. А если идиот, то Арсению и так проблем хватает, дышать нечем.
Взлетев на второй этаж, он шумно выдыхает и застывает, оглядывая огромное помещение, заполненное людьми и столами. Все суетятся, кричат, носятся туда-сюда, то и дело цепляя Арсения, и он невольно отступает ближе к Антону, прикрывая его собой. Тот лишь сглатывает и неосознанно цепляется за его локоть.
Этого Арсений не понимает. Сколько у Антона на счету модных показов? За сотню точно перевалит. А это даже не самый крупный — помещение не позволяет. Шишки тут, конечно, крутые будут, но это все равно не Милан и не Париж. А Принц-то был в Милане.
И все равно сейчас льнет к боку и пялит глаза.
— Боишься?
— Захлопнись.
Ого, он злиться умеет.
Арсению очень хочется воспользоваться моментом, но он сдерживается — в ответ сжимает тонкое запястье и успокаивающе поглаживает мягкую кожу. Антон сглатывает и поджимает губы.
Через толпу к ним прорывается миниатюрная девушка с черными волосами, с огромной папкой в руках и ручкой за ухом. Бледная, но с невъебенно горящими глазами. Лицо округлое и доброе, взгляд серьезный, бегает, скользит по всему, что ее окружает, оценивает, анализирует. Робот какой-то.
— Мальчики, вы, я так понимаю… — она опускает взгляд на свои листки, выуживает один из них и зажимает пальцами руку, — Арсений Попов и Белый Принц, верно?
— Антон, — сипит в ответ Шастун, и она кивает.
— Чудно. Я Нина. Я тут всем заправляю, если коротко. Начинается все завтра в двенадцать. Здесь, на втором этаже, у нас банкет: еда, напитки, живая музыка, место для фотографий. Сам показ — на первом этаже в большом зале. Сейчас там заканчивают украшать сцену и расставляют стулья. Нихуя не успеваем, бесит! — крик души, не иначе. А продолжает дальше, как ни в чем не бывало: — Во-о-от, гримерки — на минусовом этаже. Туда спуск есть прямо за сценой. Правда, придется по лестницам побегать, но не будет проблем — никакой обуви а-ля Леди Гага Стайл, так что, думаю, обойдется.
— У вас тут всегда такой дурдом? — подает голос Арсений, не выдерживая ее словесный понос, будто она из пулемета строчит. Нина фыркает и сдувает с лица волосы.
— Дурдом? Сладкий, тут тихо, как на кладбище. Вот завтра начнется жесть, а пока — наслаждайся. Та-а-ак, — тянет она, снова глядя на свои бумажки, — ты, — она тыкает пальцем в Антона, и он слабо кивает, показывая, что слушает ее, — выходишь во вторник, четверг, пятницу и воскресенье. В среду можете или в зале посидеть, или отдохнуть. Сейчас вам нужно спуститься в гримерку — это дважды вниз по лестнице — и спросить Алену. Она покажет вам костюмы и даст примериться, чтобы все сидело нормально. Упаси господи, если будут проблемы с размером — вскроюсь! — еще один крик души, и Арсению становится ее жалко.
— Настолько все плохо?
— Нет, так всегда, — она слабо улыбается и пожимает плечами, — просто заебалась, ей-богу. Каждый показ — минус одна кошачья жизнь, а у меня их и так мало осталось.
— Так, может, стоит на лапы падать, а не на все остальное? — негромко спрашивает Антон, и Нина заинтересованно смотрит на него.
— Умный какой. Обычно модели все как амебы — только и могут, что кичиться своей уникальностью и срать требованиями. Хилый только, а то я бы предложила тебе прогуляться, — она говорит так быстро, что Арсений только спустя пару мгновений оценивает все, что она только что сказала, и хмурится. Сделать комплимент, вбросить недовольство на определенный «слой общества», высказать свое «пхе» касательно внешности Антона и намекнуть на что-то не очень цивильное. Это надо уметь.
— Я тут ненадолго, — а ты, Шастун, мастер отшивать.
— А мне многого и не надо, — Нина легко пожимает плечами, оглядывается через плечо и, смачно выругавшись, смотрит на Арсения. — Ладно, мальчики. Гримерка, Алена, примерка. Топ-топ, — и уматывает в неизвестном направлении быстрее, чем они успевают моргнуть.
Арсений пялится какое-то время туда, где она только что стояла, чешет затылок и вздыхает.
— Пиздец.
— Даже спорить не буду, — ровно отзывается Антон и облизывает губы. — Вниз?
— Увы, да.
Внизу не лучше: мелькают гримеры, стилисты, полуобнаженные модели и их сопровождающие, организаторы показа. У стен мнутся охранники, скрипят открывающиеся и закрывающиеся чехлы для одежды, вспыхивает и потухает свет у зеркал, переезжают с места на место стойки с вещами.
Арсений застывает, не в силах шевельнуться, и сглатывает.
Так близко, этот мир никогда не был так близко.
В горле встает ком, и он кусает губы, ощущая растущую в груди боль. Похороненная под слоями ткани тайна бьется огненными импульсами, и он кутается во все еще мокрую одежду. Это отрезвляет, и он резко приходит в себя. Почему Нина не предложила им переодеться? Разве можно было не заметить, что с них течет в три ручья? Хотя, наверное, на такие мелочи жизни она не обращает внимания. Плюс они немного обсохли, пока бегали по лестницам.
Кивнув Антону, Арсений продирается к ближайшей девушке, хотя бы отдаленно похожей на организатора, и касается ее плеча.
— Прошу прощения, а Алена…
— Пятнадцатая стойка, — чеканит, даже не обернувшись, и продолжает что-то вбивать в своем мобильном.
Какие тут все дружелюбные, ну заебись просто.
Арсений перехватывает взгляд Антона, вздыхает и послушно плетется дальше, пытаясь понять, по какому принципу эти стойки вообще номеруются. Он неожиданно вспоминает свой университет, где кабинеты были разбросаны по этажам в таком хаотичном порядке, что даже старшекурсники ходили со специальной картой, чтобы не забивать голову запоминанием десятков кабинетов.
Найдя нужную вроде-бы-пятнадцатую-в-душе-не-ебу стойку, Арсений застывает, видя, как девушка с затянутыми в хвост волосами что-то довольно резко объясняет парню в максимально гейском прикиде.
Модельер, значит, — мелькает в голове, — или дизайнер. Хер знает, что за попугай.
— Прошу прощения… — выдавливает он, подойдя к этой странной парочке, но осекается, когда Алена (?) тыкает в него наманикюренным ногтем и продолжает, обращаясь к своему собеседнику:
— А я вам еще раз объясняю, что мы не можем прямо сейчас поменять костюмы, потому что до показа остались сутки и у нас уже все прописано. В следующий раз — конечно, с удовольствием, запишем, поставим галочку и обязательно воспользуемся, но сейчас — не можем.
— Ты не понимаешь, милочка! — упрямо цедит тот, цокнув языком. — Ко мне ночью явился сам Люцифер и показал такой наряд, что тут все челюсти пороняют!
Точно модельер, — говорит сам себе Арсений, — они все ебанутые на всю голову.
— Слушай, — он не выдерживает и, шагнув вперед, касается плеча вроде-как-модельера, — я спал сегодня от силы четыре часа. Потом тащился по ебаным пробкам. Попал под дождь, промок до нитки и сейчас очень сильно хочу найти что-нибудь сухое. Можно еще и полусухое, если ты понимаешь, о чем я. А ты со своим Люцифером сейчас мешаешь мне двигаться на пути к желаемому. Так что еще одно твое слово — и уже я тебя уроню. Это понятно?
На него пялятся три пары глаз, и он не знает, с чьего взгляда выносит больше: с полного благодарности Алены, охуевшего в край и потемневшего от гнева недопедика или горящего едва скрываемым восторгом Антона.
Проблеяв что-то на неожиданно нерусском языке, икона стиля уплывает куда-то вместе со своими зарисовками, и Алена выдыхает и с улыбкой смотрит на Арсения.
— И как тебя благодарить, Айвенго?
— Сочтемся, — улыбается и слабо подмигивает. — Ты ведь Алена, верно?
— Она самая. Так, а вы…
— Антон Шастун, — Арсений чуть не падает, когда Принц подается вперед всем корпусом, опережая его протянутую руку, и в упор смотрит на Алену, которая переводит заторможенный взгляд с Арсения на Антона, — или Белый Принц, если брать псевдоним.
— А-а, очень приятно, — она слабо улыбается в ответ, а Арсений не двигается с места, потирая плечо.
Так, и что это было? Случайностью это быть не могло, потому что Антон буквально отпихнул его в сторону, пролезая вперед. Дело в Алене? Она ему понравилась? С хера ли так быстро и просто? На Принца непохоже.
Арсений пялится в его светлый затылок, хмурясь, и судорожно пытается понять, что за хуйня творится. Потом косит на Алену, которая что-то говорит Антону, и пытается оценить ее с точки зрения Принца. Она симпатичная — улыбчивая, бойкая, она определенно может нравиться. Но чтобы Антону… Что-то не вяжется.
— А ты? — она обращается к нему, и Попов вздрагивает.
— Арсений. Я его фотограф, — ее брови взлетают вверх. — Да, у нас в агентстве все через одно место, не обращай внимания. Но сейчас я его сопровождающее лицо, так что вводи в курс дела, попробую хотя бы делать умное лицо, понять все не обещаю.
— Ладно, — Алена смеется и убирает волосы с лица, — так-с, прежде, чем начать, вы переодеться-то не хотите? На вас смотреть мокро.
— Звучит… странно, — не сдерживается Арсений и улыбается, — но мы только за. Я отморозил себе все, что только можно.
— Без подробностей, — подмигивает она ему и ведет к каким-то полкам у стены. — Тут шмотье всякое для персонала, но вам подойдет, пока ваши вещи будут сушиться. Переодеться можно там или, в принципе, где угодно — тут же одна большая гримерка. Как будете готовы — передайте вещи любому человеку с бейджиком и скажите, что от меня. Я буду ждать вас у семнадцатой стойки, там твои костюмы, — она кивает на хмурого, как туча, Антона.
— Пошли, Вашество, — Арсений подталкивает Антона под ребра и только сейчас замечает выражение его лица, — эй, ты чего? — тот ничего не отвечает, только торопливо идет к полкам с одеждой.
Странный он какой-то.
***
— Вот это денек, — выдыхает Арсений и делает глоток чая из стаканчика, — я уже заебался, если честно.
Антон молчит. Он вообще за весь день не проронил и десяти слов. Во время примерки он только кивал, когда у него спрашивали, удобно ли ему, и практически не думал о том, что происходит. Он весь был в переглядках Алены и Арсения. Она слишком тупо крутила волосы, а он улыбался, как идиот.
Вот же два остолопа.
Так-то Антону все равно, правда. Он даже не дышал в их сторону. И вообще он думает о предстоящем показе, где он будет блистать. Он успел просмотреть списки моделей и отметил, что Паша не соврал — он там будет самым уникальным. Никто не сможет его затмить.
Антон готов блистать.
Антон хочет светить на подиуме.
Так ярко, чтобы он ослеп и не видел ее.
Эти мысли Антону не нравятся. Поэтому он идет молча, кутаясь в высохшую толстовку и куртку, глубоко спрятав руки. Арсений идет рядом и говорит без остановки обо всем на свете: о погоде в Москве, о Манеже, о Нине, о том сраном модельере, о предстоящем показе, об Алене… При упоминании ее имени на лице Арсения появляется странная улыбка, и Антона что-то бьет под дых.
что это блять такое?
Если бы Антон был другим, он бы сейчас вывалил порцию вопросов, которые выжигают ему сознание.
«Че, понравилась она тебе?»
«Симпотная, тебе как?»
«Встал, да?»
«Когда потрахаетесь?»
Но он молчит. И от этого хуже в разы.
— Ты какой-то подозрительно тихий, — как же Антона морозит то, что Арсений слишком легко читает малейшие изменения в нем. Непривычно.
о п а с н о
Антон лишь пожимает плечами и, чуть подумав, выуживает из кармана сигареты. Курить он не сильно любит — слишком много эстетики в одном месте получается, мировой баланс не выдержит. Но сейчас легкие щиплет от странного чувства, которое нужно срочно перекрыть. Задымить, так сказать.
— Как тебе… все? — не унимается Арсений, и Антон лениво пожимает плечами. — Ты выглядел не особо счастливым-то. А завтра показ, — Принц продолжает молчать, но Попова это, кажется, давно перестало волновать. — Нужно сегодня лечь пораньше, чтобы выспаться нормально, и приехать туда вовремя. Я узнал — ты выходишь в самом начале, потом через два часа пару раз и в конце дня. Часам к семи закончишь, — еще пауза, дающая шанс воспользоваться ею и сказать что-нибудь. хуй тебе — Ты вообще куда сходить хочешь? Времени у нас, конечно, не так много — среда да понедельник свободными остаются, и вечера, если силы будут. Не в отеле же сидеть.
— Ну, ты-то с Аленой наверняка куда-нибудь пойдешь.
Кто. Тебя. За. Язык. Тянул.
Арсений тормозит так резко, что у Антона начинает голова кружиться. Он тоже останавливается и оборачивается, непонимающе глядя на своего фотографа. Точнее как — он делает все, чтобы выглядеть таким, потому что внутри, конечно же, все понимает. Не придурок же. Прекрасно знает, как это прозвучало.
— Так ты из-за нее такой? — доходит до Арсения, и он слабо улыбается. Чешет подбородок, усмехается себе под нос и идет дальше. — А я-то думал… Ну… Она девушка симпатичная, так что… Если ты хочешь…
— О чем ты? — Антон почти шипит, теряя спокойствие, которое по крупицам падает за ним на асфальт — не подберешь, потому что нужно идти за Поповым.
— Думаешь, я слепой? — он фыркает и облизывает губы. — Ты так оттащил меня, до сих пор плечо саднит. Приревновал ее ко мне, понимаю. Это нормально — она очень даже…
— Приревновал, — срывается с губ прежде, чем Принц успевает себя остановить. Воцаряется тишина, в которой остаток фразы звучит, как раскат грома: — Только не ее, — он затягивается, отбрасывает сигарету в сторону и, оглядевшись, направляется в сторону Макдональдса. — Жрать хочу.
Арсений молча плетется следом.
Я
так
сильно
тебя
н е н а в и ж у.
***
Арсений курит на балконе и хмуро вглядывается в горящий сотнями огней город. Здесь шумно даже ночью. Не то чтобы в Питере было по-другому — он тоже никогда не спит, но Москва — другое дело: тут жизнь только начинается ночью.
И он бы рад наслаждаться видом и изучать мосты, дороги и реку, но не может, потому что совершенно другие мысли просачиваются в легкие вместе с сигаретным дымом.
Антон… разъебывает в хлам.
Антон… пиздец.
Тотальный.
У Арсения сил не хватает, честно.
Он жмурится и устало трет переносицу. Он решительно не понимает, что происходит, потому что у Принца синдром Билли Миллигана, не меньше. В нем, конечно, не двадцать четыре личности — слава яйцам, иначе бы Арсений самолично выпустил себе пулю в лоб, — но десяток точно наберется.
Антон-Принц, влюбленный в свою внешность. Антон-модель, забывающийся во время фотосессии. Антон-вызов, скалящий зубы и выпускающий когти. Антон-доминант, требующий послушания. Антон-ребенок, зачарованно слушающий с открытым ртом. Антон-развратник, оттопыривающий бедра и щурящий темные глаза. Антон-ревнивец, смотрящий косо и злобно. Антон, Антон, Антон…
— Антон…
Его имя похоже на стон. Вдыхаешь первую букву через нос, спотыкаешься на первой согласной, выплевываешь вторую, выстанываешь гласную и проглатываешь последнюю букву, вибрирующую на языке, как после оргазма.
Арсений упирается пылающим лбом в сложенные на перилах руки и кусает губы. Сигарета тлеет меж пальцев, но ему похуй.
Он вляпался.
Прям проебался даже.
Испачкался так, что не отмоется, даже если ближайшую жизнь не будет вылезать из ванной, потому что эта грязь другая. Она идет изнутри. Она пожирает, глотая по кускам. Нарочно долго и мучительно.
Арсений ведет опасную игру. Он знает, что победит, но не так, как планировал изначально, — потому что, победив, он потерпит поражение.
Сейчас он — плывущий на всех парах Титаник, цель которого — неприступный айсберг. Свернуть пока что можно, но это сложно. Пиздецки сложно. Рано или поздно они столкнутся — это вопрос времени, и тогда трещины пойдут по обоим. Да и итог один — пойдут ко дну.
— И в конце мы все утонем, — шепчет он себе под нос, усмехается и делает еще затяжку.
Вернувшись в номер, Арсений прикрывает дверь и останавливается на пороге комнаты, наблюдая за сидящим на краю кровати Антоном. Он сгорбился, каким-то немыслимым образом вогнув плечи внутрь, наклонился вперед, опираясь локтями в колени и сцепив кисти в замок.
Тишина в полутемном номере — никто не рискнул включить свет — оглушает, и Арсению становится неуютно. Он уже подумывает вернуться обратно на балкон и мерзнуть дальше — хотя, казалось бы, куда больше, учитывая удачное утро, — когда раздается тихий голос Антона:
— Арс, что мы такое?
Прекрасный вопрос.
Внимание, знатоки, нам пиздец, валим через черный выход.
Арсений молча обходит его кровать и садится на свою лицом к Антону. Между их коленями — сантиметров десять, но они практически ощущают прикосновение кожи к коже. Наваждение какое-то.
Арсений ждет. Он видит — Антона ломает изнутри, он готов прервать свой ебаный обет молчания и поделиться своими мыслями. Такое просрать нельзя.
— Я запутался, — продолжает он. — Все пошло не по плану, как ты появился. Ты… другой, — фраза, достойная всех подростковых мелодрам, сейчас звучит поразительно больно, и у Арсения сжимаются внутренности. Антон на него не смотрит — пялится в пол и слабо перебирает сцепленными в замок пальцами. — Ты загоняешь в тупик. Ты сбиваешь с толку. Ты… ты заставляешь чувствовать, — последнее слово произносится с такой интонацией, словно Арсений творит с ним что-то незаконное.
Так, в голове это прозвучало еще хуже.
— А… это плохо? — сдается Попов, облизнув губы, но тоже не рискует поднять взгляд, разглядывая узор на ковре.
— Это… — Антон запинается на слове и сглатывает, — да. Мой мир — устоявшийся. В нем все стабильно. В нем нет места для такого, как… ты.
Головы поднимаются одновременно. Взгляды проникают слишком глубоко, корябая внутренности. Дыхание сбивается за один вдох. Все мысли рушатся потревоженным карточным домиком.
Арсений молчит. От Принца, наверное, заразился. Но он правда не знает, что из себя выдавить. Вариантов слишком много и вместе с этим — все не то.
— Мне… мне уйти? — шепотом, не разрывая зрительный контакт.
— Не поможет, — также тихо, взрывая черепную коробку. — Это как, знаешь, в интернете человека можно заблокировать, добавить в черный список, а в жизни… Ты отсюда, — указывает на свою голову, — не уйдешь. Так что какой смысл?
— И… что мы будем делать?
Еще один блестящий вопрос, после которого можно бросить микрофон и уйти со сцены. Спектакль окончен, актеры проебались, театр посрамлен. Выкидывайте листовки, пора прикрывать лавочку.