five
Антон не впервые в Москве: он приезжал сюда на фотосессии и на встречи с деловыми партнерами Добровольского для его раскрутки. А пару раз они всей компанией приезжали, чтобы сходить в Большой театр. Антона трудно назвать большим фанатом оперы, но «Иоланту» хвалили и Павел не удержался, а у остальных выбора по большей части не было.
Но сейчас все иначе, и Антон смотрит на столицу совершенно другими глазами. Как минимум потому, что сидящий рядом Арсений сыплет фактами и информацией, стоит им только въехать в город. Он перегибается через подлокотник своего сиденья, практически ложится животом на колени Антона и с таким восторгом смотрит в окно, что у Шастуна в голове только один вопрос.
— Тебе сколько, десять?
— О, а я думал, эту неделю я буду практиковать монологи, а ты, оказывается, готов общаться. Рад слышать, — Антон ничего не отвечает, только многозначительно указывает подбородком на ладонь Арсения, лежащую на его колене, и чуть поджимает губы. — Ох, простите, пожалуйста, Ваше Величество, — сверкнув голубыми глазами, он мельком проходится кончиками пальцев по его бедру до края толстовки и садится ровно, сложив руки на коленях.
Придурок.
Антон плохо понимает, что происходит в голове этого человека и что он задумал, но ему заранее это не нравится. Ему вообще не улыбается перспектива провести с ним целую неделю. Причем в одном номере. Снова вспомнив этот факт, он вздыхает и отворачивается к окну, лениво скользя взглядом по редким деревьям и железным джунглям из зданий.
Москва больше Питера, она более шумная и людная, здесь движение везде нон-стопом. Если самое дикое место в Питере — это переходы возле Московского вокзала и «Галереи», то в Москве это сумасшествие буквально везде.
Антон заранее предвкушает, в каком будет восторге от толпы и людской возни, но выбирать не приходится, поэтому он проверяет, все ли сложил в карманы, и закатывает глаза, когда видит, что некоторые пассажиры уже стоят в проходе, хотя до остановки еще минут десять. Подождать вот совсем нельзя?
— Вот невтерпеж кому-то, — словно озвучивает его мысли Арсений, и Антон, не сдержавшись, чуть резче, чем стоило бы, поворачивается к нему. — Хотя, может, их там родные ждут… Тогда понятно, почему они так рвутся, — голос Попова звучит как-то странно, немного надломленно, и Антон чуть хмурится и пытается разобраться в причине, скользит взглядом по бледному лицу, но Арсений лишь пожимает плечами, как ни в чем не бывало сверкает улыбкой и, дождавшись, пока проход рядом с их сиденьями освободится, поднимается. Замечает, что Антон все еще сидит, и наклоняет голову набок. — Вам нужно особое приглашение, Принц?
завали ебало
По позвоночнику проходит холодок, и Антон вздыхает — они только приехали, а он уже устал от этого слепящего человека. Он не может быть спокойнее? Ему трудно себя контролировать? Как там в песне было? Вечный двигатель пора бы перестать заводить.
Мотнув головой, Антон поднимается, забирает у Арсения свой рюкзак, сдерживаясь от того, чтобы не закатить глаза — не смей трогать мои вещи, — поправляет куртку и идет на выход за своим фотографом.
Стоп.
Своим фотографом?
Нет, если задуматься, это так и есть, вот только… Почему это прозвучало неожиданно неловко?
В голове очень некстати всплывают слова Арсения о его разговоре с Эдом и его предложении, и Антон, в этот момент выходящий из вагона, спотыкается и чуть не ныряет ногой в щель, но Арсений хватает его за куртку и притягивает к себе.
— Ты за конечностями-то следи своими, а? — довольно резко выдыхает он, вцепившись в его плечи, и злобно хмурится. — Ты же понимаешь, что никому нахер не будешь нужен поломанным и в больнице?
— А ты умеешь поднять настроение, — отзывается Антон и, вырвавшись, поудобнее перехватывает рюкзак, пытаясь занять чуть дрожащие руки. — Так и будем стоять?
На этот раз Арсений предпочитает промолчать, только скользит взглядом по лицу Антона, сжимает свой рюкзак и идет по перрону в сторону выхода. Антон плетется следом, глядя под ноги, потому что то и дело натыкается на взгляды идущих рядом людей и… о да, он слишком хорошо читает эти неприкрытые эмоции: изумление, непонимание и, коронное, жалость.
Как он это ненавидит.
Он крепче цепляется за лямки рюкзака, продолжая смотреть вниз, пытаясь абстрагироваться от всего, и чуть ускоряется. В какой-то момент до него доносится приглушенный шепот какого-то ребенка — «Ма-а-ам, а что с этим мальчиком?» — и он с силой сжимает челюсти.
А через мгновение врезается в кого-то, едва не упав.
Подняв голову, Антон видит встревоженный взгляд Арсения и складку между его бровей, что выдает его эмоции. И когда он успел так хорошо изучить фотографа?
— Ты в порядке? — тихо спрашивает Арсений, не касаясь его, но Антон почему-то понимает, что он бы обнял его, если бы мог. — Если что-то не так, только скажи и…
— Я хочу в отель, — обрывает он его и, зацепив плечом, идет дальше.
Вот только жалости Попова ему и не хватало.
У Антона внутри рушатся карточные домики, потому что он решительно не понимает Арсения: то он касается его так открыто и нагло, что под кожей проносится электричество, то ругается и пугает так, что дыхание перехватывает, то ведет себя как заботливый и понимающий друг. Разве все это может быть в одном человеке?
Антон не понимает его. Совершенно не понимает. Зачем он лезет в его жизнь? Зачем кормит своими нравоучениями? Зачем навязывает свое мнение, которое Антону нахуй не сдалось? Зачем он вообще делает все, что не входит в его обязанности? Им не нужно становиться друзьями, не нужно сближаться, Арсений — его фотограф. Просто фотограф.
Антон неожиданно понимает, что немного скучает по Сергею, с которым у него всегда были сугубо рабочие отношения. Он не обладал профессионализмом Попова, но умел подобрать необычный ракурс и свет. Он никогда не жаловался, не открывал лишний раз рот и уважал мнение Антона, что не могло его не радовать.
И вот сейчас, когда у его бывшего фотографа появились какие-то проблемы, Антону приходится мириться с демонами нового, который настолько похож на предыдущего, насколько медведь похож на бабочку.
— Мог бы и притормозить, — Арсений, нагнав Антона, сжимает его плечо и слабо улыбается, дыша чуть чаще, чем обычно, — у меня не такие длинные ноги, если ты не заметил. А еще, — он оглядывает площадь и снова утыкается лицом в мобильный, — где-то здесь должно быть наше такси.
— Вон, — он кивает на мужчину в черном цилиндре, стоящего рядом с черным Lamborghini. Арсений следит за его взглядом и приподнимает брови, явно сбитый с толку. Антон закатывает глаза и поясняет: — Цилиндр. Фишка Паши.
— А-а-а, — протягивает Попов, вскинув брови, и пожимает плечами, — ну, если так, — он подходит к машине, и водитель распрямляется.
— Арсений Попов?
— Все верно.
— Добро пожаловать в Москву, — он улыбается и чуть приподнимает шляпу из прошлого, чем изрядно забавляет Арсения, по крайней мере Антону так кажется, потому что голубые глаза фотографа начинают блестеть. — Позвольте ваши вещи.
— Да, конечно, — Попов даже приосанивается, явно довольный подобным обхождением, и Антон закатывает глаза — что за позерство? Когда его вещи укладывают в багажник, Арсений пропускает Шастуна, и он коротко кивает водителю.
— Принц, — улыбается ему тот, и Антон хмыкает, заметив взлетевшие вверх брови Арсения. Но он сдерживается и, открыв дверь автомобиля, придерживает ее, пока Шастун залезает внутрь и устраивается в углу машины. Арсений садится рядом и поворачивается к нему.
— Я так понимаю, ты его знаешь?
— Может быть, — он отмахивается, глядя в окно, — зачем запоминать ненужную информацию?
Арсений лишь вздыхает и скользит взглядом по занявшему свое место водителю. Он заводит машину и выезжает со стоянки, чуть покачивая головой в такт едва различимой мелодии. Он неплохо осведомлен о характере Антона, поэтому ведет себя максимально тихо и ненавязчиво, и Шастун мысленно благодарит его, продолжая следить за эмоциями на лице Арсения краем глаза.
— А Вы… Вы знаете, куда нам… — начинает было Арсений, но водитель сразу же перебивает его с легкой улыбкой:
— Гостиница Рэдиссон Ройал. Разве могло быть иначе? — он смотрит на Антона в зеркало заднего видения, и тот слабо кивает, с трудом сдерживая улыбку. Попов смотрит на них и качает головой.
— Мажоры недоделанные.
— Тебе же Паша все сказал, — Антон пожимает плечами, — бронь, билеты… Чему ты удивляешься?
— Действительно, чего это я, — он расслабленно откидывается на спинку своего сиденья и упирается коленями в переднее.
Позе-е-ер!
Антон отводит взгляд, лишь бы выражение лица не выдало его, и пялится в окно. Но не видит ни зданий, ни улиц. Он думает. Думает о том, кто сидит меньше, чем в метре от него.
В Арсении столько всего, что можно выловить любую эмоцию, к нему можно выработать любое отношение — его можно ненавидеть, им можно восхищаться, над ним можно смеяться… И определенно точно его можно любить. Когда в голубых глазах появляется поволока нежности и заботы, у Антона внутри дает трещину его ледяной замок, и сосульки врезаются в самое сердце.
Ему не хватает инструкции к этому человеку. Хотя бы тоненького жалкого пособия, чтобы найти ответы на вопросы. И он понимает — вопросы едва ли когда-нибудь закончатся, а ответы он вряд ли получит, но попытаться стоит. Пусть будет честно: Арсений-то знает о нем в разы больше, чем он о нем. Надо будет с этим что-то делать.
— Почему мне кажется, что ты думаешь обо мне? — слышится ехидный голос, и Антон весь подбирается, после чего максимально лениво и равнодушно смотрит на сверкающего Арсения. — Что, неужели ошибся? — молчать очень тяжело, но нужно держаться. — Ну, и ладно, я все равно знаю, что прав.
как ты бесишь
Остаток дороги они едут молча, и Антон мысленно проклинает и Пашу, и показ мод, и Арсения. С каким удовольствием он бы сегодня вечером сел смотреть какой-нибудь сериал, но нет, придется сидеть в номере с этим и надеяться, что ему хватит такта к нему не лезть.
Почему-то Антон заранее уверен, что его надежды можно выбросить в урну.
***
Арсений старается придержать свою челюсть, когда они заходят в номер. Антон с обычной миной проходит внутрь и сразу же направляется к кровати у стены, а Попов не двигается с порога, оглядывая огромную комнату с кожаной мебелью, шкафом из необычного дерева и какой-то нереальной люстрой.
Он понимает, что со стороны похож на ребенка, который впервые попал в Диснейленд, но сдержаться не может: стоит на месте с приоткрытым ртом и буквально дышит этим воздухом роскоши. Он не особо осознает, почему Паша решил купить настолько дорогой номер, но прикидывает, что это из-за Антона.
Арсений не знает, что думать и как к этому относиться. Бедным его назвать трудно — ему всегда хватало на еду, жилье и одежду, но он с детства привык следить за деньгами и не тратиться просто так. И он ни за что бы не позволил себе нечто настолько шикарное и дорогое хотя бы потому, что… а зачем?
Арсений, может, и выглядит дохера важным, но на самом деле он не гордый. Ему и нужно-то не так много: кровать, чтобы было, куда кости бросить на ночь, пара полок и вешалок, чтобы одежда не мялась, да ванная. А расфуфыренная роскошь его раздражает и даже пугает, потому что он понимает, что эти деньги можно было потратить на что-то стоящее, а не на золотой, блять, унитаз.
И даже несмотря на то, что их номер относительно скромный — по крайней мере по меркам Рэдиссона, — но ему все равно не по себе. Арсений следит за собой, одевается хорошо и со вкусом в дорогих магазинах, никогда не запускает себя, но сейчас, находясь в этом помещении, он чувствует себя лишним. А когда видит, с каким спокойствием и равнодушием Антон опускается на аккуратно заправленную кровать, комкая красивую ткань и чуть не сбив подушку, и вовсе теряется.
И ему хочется как-то разрядить обстановку, прожевав собственную неловкость, но слова не идут. И он топчется на пороге, чувствуя себя кретином, и ничего не может с этим поделать. В горле образуется ком, и Арсений, сглотнув, обращается за помощью к последнему средству — бросает на Антона полный замешательства взгляд, смутно надеясь на то, что Принцу хватит совести не добивать его молчанием или, чего доброго, колкостью.
— Я даже не знаю, как трактовать твое лицо, — явно сжалившись над ним, выдавливает Антон и лениво смотрит на него, крутя на пальцах кольца. — Слишком роскошно для тебя?
— Не то слово, — первый шок проходит, и Арсений, немного расслабившись, проходит внутрь номера и останавливается у второй кровати. — Предпочитаешь спать у стены? — Антон просто смотрит. — Потому что у окна шумно или потому что дует? — молчание. — Понятно, все вместе, — Арсений усмехается себе под нос, стягивает куртку и, вернувшись к двери, вешает ее на крючок.
— Ты слишком хорошо меня читаешь, — раздается из-за спины, и Попов вздрагивает, почему-то боясь оборачиваться. Он буквально чувствует пронзительный взгляд зеленых глаз, устремленный ему между лопаток, и не торопится с ним пересекаться.
— С чего ты взял?
— Ты знаешь меня всего пару месяцев, — спокойно, ровно, но Арсений по едва уловимым ноткам в голосе понимает — Антон нервничает, — но разбираешься во мне лучше, чем остальные. Ты знаешь, что сказать или сделать, чтобы повлиять на меня, и делаешь это так, что я не успеваю закрыться от тебя.
— Ничего себе ты разговорился, — пытается отшутиться Арсений, но сам понимает, что выходит очень и очень глупо в сложившейся ситуации. Все еще не решаясь обернуться, он разглаживает складки на куртке, глядя перед собой, и кусает губы. — А это плохо, что я тебя… как ты выразился? Хорошо читаю? Я ведь твой фотограф, это нам только на руку. Ты же помнишь, какие у нас получаются фотографии — Паша в экстазе заходится.
— Я не понимаю, — обрывает его Антон таким голосом, что Арсений не выдерживает: разворачивается на пятках и наталкивается на колючие и потемневшие непонятно отчего зеленые глаза, — почему, когда речь идет о тебе, «мы» и «нас» звучит как-то странно?
— Как-то странно? — Попов приподнимает бровь. — Не понимаю, о чем ты.
— Ложь, — четыре буквы как пощечина, и Арсений с трудом сдерживается от того, чтобы не коснуться лица, потому что, он уверен, оно горит, как от удара. — Ты и сам это чувствуешь. Я вижу, как ты общаешься с другими людьми. Со мной все иначе.
— Разумеется, — находится он, пожав плечами, хотя внутри его колотит так, что биение сердца отдается в горле, — я работаю с тобой. У нас особенная связь. Паша — мой начальник, девчонки — коллеги.
— А Эд?
Вот оно.
Арсений с трудом сдерживает довольную ухмылку. Он так и знал — зацепил. Он-таки сумел зацепить эту Снежную Королеву. Причем таким простым способом — ревностью.
Попов разглядывает Антона, пытаясь выловить в нем лишние намеки на эмоции, но он кажется полностью расслабленным, насколько Принц вообще может быть таким: он сидит прямо, плотно прижав ноги друг к другу, руки сложены на коленях, голова поднята, взгляд — такой острый, что Арсений буквально ощущает его края, которые впиваются в его лицо.
Антон — натянутая струна, и Арсений боится, что когда он порвется, то зацепит их обоих: сам растворится, а на нем оставит след на всю жизнь.
Дико. Неправильно. Необратимо.
— А что Эд? — встряхивается Попов, пожав плечами. — Я же сказал — я отказал ему.
— Как он тебе?
Вот это заявочки.
У Арсения внутри маленький чертенок начинает истерично хохотать, потирая ладони, но он глушит его и делает все, чтобы ничем не выдать свое внутреннее состояние.
— Самоуверенный, наглый, влюбленный в себя до безумия. Впрочем, практически все модели такие, так что я не удивился, — он делает паузу, что-то обдумывая, и все-таки добавляет: — Но я хотел бы поработать с ним. У него необычная внешность.
— М-м-м… — тянет Антон так ровно, что Арсений понимает мгновенно — в этом напускном спокойствии в разы больше эмоций, чем в самой дикой истерике. — Уверен, Паша не будет против.
— А ты?
У Антона вздрагивают губы, а Арсений сверлит, сверлит взглядом, как бы говоря: «Да, я тоже так могу, Тоша, я тоже могу бить в цель».
Но Принц прячет все эмоции глубоко внутри, как и всегда, и только вытягивает ноги, откинувшись на кровать, и опирается на локти.
— А почему меня это должно касаться?
— А почему ты отвечаешь вопросом на вопрос?
— А почему тебя это волнует?
— Может, потому что ты элементарно боишься ответить честно?
— С чего ты взял?
— А почему ты нервничаешь? — улыбается Арсений, наблюдая за малейшими признаками напряжения Антона: скользнувшему по губам языку, пробежавшимся по поверхности кровати пальцам, чуть дернувшемуся кадыку, легкому прищуру. — Знаешь, — он медленно делает шаг в сторону Антона, но тот не двигается, явно запрещая себе это, — вот ты спрашиваешь, почему я так легко читаю тебя, — снова молчание в ответ. — Потому что ты на самом деле чертовски простой. Ты решил, что, перестав выдавать эмоции, ты спрятал их. Но это не так. Потому что из-за твоего напускного вечного спокойствия и равнодушия тебя выдает любая мелочь.
— Ты, вроде бы, не психолог, — негромко обрывает его Антон, не шевелясь, — или фотограф твоя не основная профессия?
— Для тебя, Ваше Величество, могу быть кем угодно, — подмигивает ему Попов и делает еще пару шагов вперед. В зеленых глазах большими буквами на повторе крутится вопрос: «Что ты задумал?!», но сам Антон не двигается, упрямо и дерзко смотря глаза в глаза.
— Ты похож на шута.
— А ты на идиота, — парирует он, подойдя вплотную к кровати и практически касаясь ногой ноги Принца. — Особенно когда строишь из себя крутого и неприступного. Понимаешь, тебя очень легко читать, потому что любую эмоцию ты выдаешь очень ярко, особенно глазами. Любопытство, ненависть, презрение, заинтересованность… ревность.
— Ревность? — Антон выдает себя, чуть вскинув бровь. — Кого к кому, боюсь спросить?
— Не считаю нужным уточнять, — довольно сообщает Арсений и медленно проводит пальцами по колену Принца, поднимается выше вдоль шва и замирает у края толстовки. Оба взгляда следят за этим движением, а сами мужчины, кажется, на секунду перестают дышать.
Когда они снова смотрят друг на друга, в глазах — вызов, смешанный с чем-то, что им обоим очень не нравится. Они не могут подобрать этому название, потому что все обычные определения кажутся слишком картонными. Поэтому они просто смотрят, утопая в шуме, наполняющем голову.
Потом Арсений чуть сдвигается и оказывается между разведенных ног Антона, лежащего на кровати и опирающегося на локти. Он никак не реагирует, только зеленые глаза становятся еще темнее, вот-вот — и сольются с черным зрачком.
У Попова на языке десятки шуток и подколов.
У Попова в голове сотни способов флирта.
У Попова в сердце горит желание вывести Принца из себя.
Но не сейчас.
Он уже думает отступить и сменить тему на что-то более безопасное и безобидное, но в этот момент Антон резко поднимается на ноги и тем самым оказывается вплотную к Арсению. Ничтожная разница в росте в пару сантиметров оставляет пространство для воздуха, и они шумно дышат с перебоями, не видя ничего вокруг.
— Я очень хочу тебя ненавидеть, — шепчет Антон, глядя ему в глаза, выплевывая слова ему прямо в лицо, — но иногда плохо выходит. Помоги мне определиться, кто ты для меня. Потому что я… я слишком запутался.
Арсений сглатывает и, тоже перейдя на шепот, отвечает:
— С этим тебе придется справиться самостоятельно, — у него лицо горит от дыхания Антона, а внутренности сгорают от его неожиданной искренности и прямолинейности, но он чуть сжимает кулаки, запрещая себе сделать что-то, о чем он потом будет жалеть. — И, когда поймешь, не забудь сказать мне.
У Антона в глазах идут трещины, и Арсений буквально слышит, как сбивается его дыхание. Принц щурится, поджав губы, резко кивает и хрипло выплевывает ему в лицо, практически коснувшись губами его кожи:
— Разумеется, — задев его плечом, он рывком открывает дверь, ведущую в ванную, и исчезает за ней, а через секунду раздается звук включенной воды.
Только сейчас обретя способность нормально дышать, Арсений жадно хватает ртом воздух и ерошит волосы, чувствуя, как на лбу выступает пот.
— Что мы творим…