four
Арсений смотрит на раскрытый чемодан и судорожно пытается вспомнить, когда он умудрился рядом с графой «фотограф» поставить галочку ещё и в графе «няня самоуверенного ребенка с анорексией». Или он слепой, или такого пункта в его договоре не было. Но отказаться он не может — по разным причинам, — поэтому нужно собираться.
Он плохо понимает, почему ехать должен именно он и что он будет делать во время этого показа. Если судить по словам Павла, то главной его обязанностью будет именно сопровождать Антона и обеспечивать всем — «а если он извращенец? Я не согласен!». Но Арсений-то не сиделка, не собака-поводырь и уж точно не курица-наседка. Что ему делать с этим двухметровым скоплением болезни?
Перетерпи, — советует подсознание, и Арсений вздыхает.
Так как показ будет длиться пять дней, отель им забронировали на неделю, чтобы было еще немного времени просто посмотреть город. И, о да, Попов буквально видит их милые прогулки по улицам Москвы. Загляденье, тащите сладкую вату.
Вторым ударом становится тот факт, что жить они будут в одном номере. Не то чтобы у Арсения есть поводы для смущения — он вполне доволен своей внешностью, и, если уж совсем честно, это еще мягко сказано, — но он с большим трудом представляет его и Антона в замкнутом пространстве на протяжении почти недели, пусть и не круглосуточно.
Радует одно — «Принц» тоже не в восторге.
— Номера должны быть раздельные, — резко, отрывисто, будто отсекая слова ножом.
У Антона спина такая прямая, словно ему в позвоночник вшили металлический стержень, не позволяющий согнуться хотя бы немного. Он смотрит на Добровольского, моргая раз в столетие, тонкие руки лежат на коленях, грудь, облаченная в безразмерную толстовку, вздымается так слабо, что со стороны кажется, что он не дышит. Но все в кабинете к этому уже давно привыкли, так что поводом для паники становится другое — зеленые глаза с металлическим оттенком.
Павел попросту боится встретиться с ним взглядом, чувствуя, как все внутренности сводит судорогами от напряжения, а Арсений и сам слишком на взводе, чтобы обращать внимание еще и на взбрыки Антона.
— Я же уже сказал, Тош, все уже оплачено и… — мямлит Павел, краснея, и оттягивает ворот рубашки. У него трясутся руки, глаза становятся влажными, и Попов хмурится, следя за тем, как их непосредственный начальник и работодатель унижается перед тем, кто и рта в его присутствии открыть права не имеет.
— Я все сказал, — скрипят ножки кресла — и Антон выходит из кабинета, двигаясь чуть быстрее, чем обычно. Он даже не придерживает дверь, и она закрывается с легким хлопком, от которого Павел вздрагивает и, рвано выдохнув, закрывает лицо тонкими ладонями.
Арсений разглядывает его и честно пытается понять, почему он так носится с этим ребенком, почему за все это время он ни разу не поставил его на место. Сам Попов, он уверен, давно бы показал ему на дверь и оставил такие рекомендации, что никто бы не заинтересовался его «уникальностью».
Павел выглядит так, словно его размазало асфальтоукладчиком, и это настолько жалко, что хочется погладить по голове и успокоить, позволяя слать Антона матами и отправить большими шагами в Ад.
— Ладно, видимо… — Добровольский вздыхает и тянется за мобильным, — придется бронировать еще один номер. Надо тогда позвонить и…
— Погодите, — Арсений сжимает его запястье и решительно мотает головой, — с какого черта вообще? Простите, если позволяю себе лишнего, но… Блять, Паш! — послав подальше субординацию, он подрывается с места и сжимает кулаки. — Почему ты перед ним пресмыкаешься? Он без тебя никто, ну ни-кто же, и ты об этом знаешь. Ты его раскрутил, ты из него сделал «Принца». И ты позволяешь ему так с собой обращаться. Хер с два, знаешь ли. Ты уже все сделал, а ему придется принять это как факт. Так что не рыпайся лишний раз тощей задницей, а сиди и занимайся непосредственно показом, потому что у меня много вопросов. А я, — он разминает плечи, потому что внутри все гудит от урагана эмоций, — пойду поговорю с нашим представителем голубых кровей.
— Арсений… — мямлит Паша, но тот лишь мотает головой. — Арс, — снова повторяет он, когда Попов уже открывает дверь, но оборачивается, вскинув бровь: — Именно тебя нам и не хватало в этом дурдоме. Торчу с тебя.
— Ну еще бы, — Арсений довольно усмехается, подмигивает ему и выскакивает в коридор.
Он прекрасно знает, что как бы Антон ни кипел внутри, сорваться он не сможет до тех пор, пока не окажется наедине с собой, а здесь это невозможно, потому что кто-то постоянно рядом. Пораскинув мозгами, он выбирает единственно правильный путь и летит в сторону ближайшего туалета.
Распахнув дверь, Арсений видит застывшего у зеркала Антона, мысленно дает себе «пять», преодолевает разделяющее их расстояние за пару шагов и, сгребя в кулак мятную толстовку, прижимает Принца к стене, буквально впечатав в нее.
— Значит так, слушай меня очень внимательно, сладкий ты наш малыш, — шипит он ему в лицо, сощурившись. — Я в душе не ебу, что ты там о себе возомнил и на какой Олимп взлетел, мне глубоко плевать, что остальные перед тобой ходят на цыпочках и проглатывают дерьмо, которого в тебе больше, чем всего остального. Ты, знаешь, как конфета с пластилином: красивая обертка, такая, которую хочется сохранить в альбоме и любоваться, потому что, сука, дизайн интересный, а внутри — резина, которая прилипает хер отдерешь.
— Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя проблемы с ассоциациями? — выдавливает Антон максимально ровно и спокойно, хотя Арсений чувствует, как бешено стучит сердце под его ладонью.
— Да мне срать сейчас с Исакия. И ты слушай, а не пытайся показать, какой ты дохера остроумный и крутой.
— Зеркало чуть правее, — вставляет Антон, — если ты вдруг не заметил. Я не твое отражение.
— Вашество, а, Вашество, я ведь и врезать могу, — предупреждает Попов, сильнее комкая толстую ткань в кулаке, — и это не угроза ради угрозы, я реально могу вломить, потому что напрашиваешься ты с первого дня.
— Уволю.
У Арсения воздух вышибает из легких. Потому что это слово, эти пять букв выдавлены с таким наслаждением, с такой патокой в голосе, что на языке становится сладко.
Они стоят, практически соприкасаясь носами и переплетая дыхание. Антон вжимается в стену, разве что не распластавшись по ней, Арсений сжимает его толстовку и упирается другой рукой в холодную стену, то и дело елозя по ней пальцами от нервов.
Между ними нет воздуха, а электричество бьет с такой силой, что у обоих коротит внутри.
Антон выглядит победителем. Он чуть щурится, как кот, немного приподнимает уголки губ и смотрит свысока. И вовсе не только из-за разницы в росте — он чувствует, что сломил напор Попова, что заткнул его, что…
— Глупыш, — нежно тянет Арсений, облизнув губы, и касается носом его носа. Его голос — скрип шелка, и у Антона замыкает в голове, — думаешь, твоя взяла? Сладость моя, ты слишком долго жил в своем розовом мире. Слышал песню новую? Ты — мальчик бабл-гам, весь из себя такой воздушный, амурный, недоступный. Надел корону и царапаешь ею дно, на которое упал. Ты не в облаках, Принц, — внутри рушатся карточные домики от этого хриплого надменного шепота, разрывающего швы и тянущие в стороны окровавленные края, — ты наркоман, который потерялся в своей сюрреальности. Тебя лечить надо. Во всех смыслах.
— Я… — Антон разучился, как говорить, и Арсений видит его — страх в зеленых глазах. Видит и выдавливает его все сильнее, упираясь ладонью в худую грудь. Вот-вот — и сломает тонкие выпирающие кости.
Сглотнув, Арсений, не отодвигаясь, тянет вверх край толстовки и скользит ладонью по впалому животу к ребрам и замирает на солнечном сплетении, ощущая, как под пальцами, как птица, трепещет в истерике сердце, стуча неровно и сбивчиво.
— Если ты думаешь, что мне нравится перспектива неделю лицезреть это, то ты ошибаешься. Мне вообще не улыбается вся эта поездка, если ты не заметил. Я тебе не нянька, Антон, я фотограф, и в мои обязанности не входит работа с трудными детьми.
— Я не…
— Я пропустил тот момент, когда спрашивал твое мнение, — пресекает очередную попытку Арсений и чуть хмурится. — Я тебе не Паша, ты не понял еще? Я не буду с тобой сюсюкаться, потому что меня не уволят — я нравлюсь людям, я необходимый работник, я профессионал своего дела. И, самое главное, я готов идти на компромисс. А ты — просто ценный экземпляр. Тебя можно заменить, незаменимых нет.
— Как и тебя, — шепчет Антон, уткнувшись затылком в стену, лишь бы быть подальше.
— Несомненно. Только подумай, кого скорее пошлют нахуй — того, кто срет на мнение окружающих и не терпит возражений, и того, кто просто не угодил этому первому, потому что отказался перед ним пресмыкаться? — Арсений выжидает мгновение и довольно усмехается. — То-то же, мозги болезнь еще не захватила. Это радует, — он делает несколько шагов назад и разминает кисти руки. — Дыши, Принц, дыши, ты нам еще живой нужен.
Антон делает несколько шагов в сторону, расправляет смятую толстовку, приглаживает складки, явно пытаясь скрыть дрожь в пальцах, и чуть сглатывает, опасливо глядя на Арсения из-под ресниц.
— Что… что тебе от меня нужно?
— Это было бы слишком просто, — Попов равнодушно чешет подбородок, положив другую руку на талию. И в его позе столько превосходства, что у Антона в глазах от напряжения вскрываются Черные дыры. — Я никогда не раскрываю сразу все карты. Все постепенно, Тоша…
— Не зови меня так, — отрывочно, шепотом, глядя в пол.
Блеск в голубых глазах, вздернутая бровь.
— Или что? — в ответ — звенящая тишина. — Ну и славно. А сейчас ты, сладкий мой мальчик, идешь к Паше и говоришь, что согласен на его условия. Надеюсь, мы друг друга поняли.
Чувствуя себя побитой собакой, Антон, с трудом передвигая ногами, плетется к двери, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не сорваться и не ударить по этой довольной роже чем-нибудь, что попадется под руку, и уже у выхода его останавливает голос Арсения:
— Чтоб ты понимал, чем рискуешь — я могу с легкостью принять предложение Эдика. Уверен, Паша не будет сильно против. Это я так, к слову. Увидимся на перроне.
Антон сжимает ручку двери с такой силой, что кольца впиваются в кожу, оставляя красные полосы, ничего не отвечает и выходит в коридор, не удосужившись даже закрыть дверь. Арсений смотрит ему вслед, улыбаясь кончиками губ, потом подходит к зеркалу и приглаживает чуть взлохмаченные волосы.
И ждет.
Минуту, две, три…
Бз-з-з
Улыбается и достает мобильный.
Добровольский
КАК ТЫ МАТЬ ТВОЮ ЭТО СДЕЛАЛ?!
ОН СОГЛАСИЛСЯ!
12:57
Арсений вздрагивает и выныривает из воспоминания, снова разглядывая свою комнату и лежащий перед ним чемодан.
Секрет фирмы, — мелькает внутри, и он, насвистывая что-то себе под нос, начинает укладывать вещи.
***
Чемодан ждет его у двери в прихожей, напротив всех пунктов в списке стоят галочки, подтверждающие, что он ничего не забыл, билеты у его «сопровождающего», и Антон очень надеется, что на Арсения можно положиться, хотя сомневаться в этом едва ли получается. А сам он стоит у большого зеркала во всю дверцу шкафа и смотрит на свое отражение.
Вчера для него наступил конец света. Вчера в его планету врезался метеорит, который, несмотря на меньшие габариты, обладал силой, превосходящей его собственную, врезался и раздробил на части. Все, что сейчас осталось, — это застывшие в невесомости осколки того, что Антон строил долгие годы.
Он не шевелится, кажется, уже минут двадцать, потому что просто не может — не получается. У него перехватывает дыхание, когда он вспоминает резкий шепот, грубую хватку на груди, обжигающие пальцы на коже, ярость в глазах… Он давно не испытывал настолько сильную эмоцию, но сейчас страха внутри так много, что он плещется в каждой едва заметной морщинке.
Антон смотрит в свои глаза — и видит в них отражением голубые.
Антон опускает взгляд ниже — и по коже ползут мурашки, повторяя путь чужих рук.
Антон напрягает слух — и в голове эхом отдается звенящий голос.
Антон жмурится — и в замедленной съемке видит, как тело Арсения вжимает его в стену.
Господи, так близко.
Его знобит, и Антон кутается в толстовку, под которой надета толстая водолазка. И он понимает, что это ему не поможет, — холод идет изнутри. Его немного мутит, и живот крутит, но он лишь мажет взглядом по своему отражению, мысленно обещает самому себе справиться, надевает пуховик, кепку, кутается в шарф, кладет в карман мобильный и, взяв чемодан, выходит из квартиры.
Водитель убирает его вещи в багажник, пока Антон сидит в машине и греет руки. Перчатки ему никогда не помогали, да и довольно трудно найти такие, чтобы не соскальзывали с тонких кистей. Поэтому он кутает их в шарф и, раскинув длинные ноги и упираясь коленями в передние сиденья, смотрит в окно.
Телефон вибрирует, и он застывает, увидев имя отправителя.
Фотограф Арсений
Я уже на месте.
Надеюсь, ты не опоздаешь.
До встречи.
06:23
Антон буквально чувствует, как Арсению хотелось написать в конце какое-нибудь мерзкое прозвище или обращение, которыми он вчера его придавил к полу и уничтожил, даже глазом не моргнув. Но, видимо, сдержался. Только вот Антон не знает, хорошо это или плохо.
Антон вообще мало что сейчас понимает. Кроме одного.
Арсений — убийца.
Убийца его спокойствия.
Убийца его комфорта.
И Антон готов признать — он боится. Но боится не того, что Арсений уничтожит его.
Он боится, что это будет длиться долго.
***
Арсений сидит на своем чемодане напротив нужного вагона и курит, кажется, уже вторую сигарету. Зависимости у него нет, и он спокойно может не курить месяцами, но сейчас ему нужно провести чистку мозгов, чтобы встретить «Принца» с ясной головой.
Он понимает, что вчера немного переборщил.
Очень сильно немного.
Ночью он спал плохо: ворочался, ворчал себе под нос, словно ему за шестьдесят, то и дело вставал, чтобы попить воды, листал ленту в Инстаграме, проклиная весь мир за то, что никто ничего не выкладывает по ночам, следил за движением машин за окном. В общем, развлекался как мог, как в том анекдоте про Кощея Бессмертного.
Но осадок остался, а ведь не зря говорят, что его по вечерам лучше не взбалтывать. А он не то, что взболтал, а еще и делал это не раз и не два. Идиота кусок.
Арсений не знает, почему сорвался. Наверное, накопилось. Он услышал полный гонора голос Антона, увидел поникшего Пашу, вспомнил все обиды и… Повел себя, как истеричка. Именно это и было необходимо перед недельной совместной поездкой.
А сейчас на часах 6:51, поезд отправляется в 7:09, а Антона нет. И Арсений помнит, что его «подопечный» никогда не опаздывает, а приходит четко вовремя, но сам-то Попов любит прийти заранее, спокойно сесть и не волноваться, а вместо этого должен сидеть и ждать на перроне, морозя задницу и заполняя легкие сигаретным дымом.
— Где тебя кости носят…
Вокруг — возня: люди прощаются, смеются, плачут, обнимаются, ссорятся из-за того, что кто-то что-то забыл, проверяют документы, роняют сумки, орут друг на друга из-за большого количества багажа… Это кажется почему-то очень милым и домашним, и Арсений улыбается, глядя по сторонам.
Он сейчас — одна сплошная зависть. У него так никогда не было. Он всегда приезжал на пустой перрон, никогда никому не звонил по приезде, никогда не ждал чьего-то визита или возвращения, да и он никому не нужен. Но он привык, правда привык. Ему комфортно, удобно и мертвецки-спокойно. Его жизнь — работа, и он весь в ней, до кончиков пальцев, до последней улыбки и взмаха ресниц.
Улыбка замораживается на его губах, когда он видит идущую в его сторону тощую фигуру, и Арсений, поднявшись, разминает затекшие и замерзшие конечности. Антон останавливается в метре от него и хмуро смотрит исподлобья.
— Я не опоздал, — нагло, в лоб, с вызовом. Типичный «Принц».
— Ну-у-у, — тянет, взглянув на часы — 7:01, — качает головой и протягивает ему билет. — Прошу, Ваше Величество, после Вас.
Антон и бровью не ведет в ответ на подкол, только забирает билет, поудобнее перехватывает чемодан и идет к вагону. Разобравшись с контролером и определившись, в какую сторону идти, Антон находит их места, отказывается от помощи Арсения, который уже тянется к его багажу, сам убирает чемодан наверх — у Попова в ушах трещит от хруста костей, — садится у окна и прижимается виском к стеклу, как бы показывая, что разговаривать он не намерен.
А Арсений не особо-то и сам горит желанием. Наговорятся еще. Чем еще заниматься по вечерам?
— Паша заказал тебе карту и перевел туда часть денег, чтобы ты ни в чем себе не отказывал. Отдам, как будем в отеле, — Антон лишь кивает, но Попову и этого хватает — он мог бы вообще никак не реагировать, а тут хотя бы показывает, что живой и слушает.
Арсений чуть улыбается, изучая профиль этого двухметрового ребенка, качает головой и утыкается в книгу.
Бог моды, подари им терпения пережить эту поездку.