three
мальчик бабл-гам — тима белорусских
Арсений загипнотизирован. Он не может пошевелиться, уже битый час листая полученные после ретуши и обработки фотографии. Представлял ли он нечто подобное, вбрасывая Добровольскому идею с цветами? Да он, блять, даже близко не мог подумать, что все обернется таким образом.
Что Антон воспримет это, как вызов. Что захочет взять ситуацию в свои руки. Что… получится это.
Арсений два часа не может допить чай, просто не ощущая его вязкий холодный вкус, сворачивающийся на языке и соскальзывающий дальше. Он просто пытается чем-то себя занять, отвлечься от фотографий на экране, встряхнуться и вытащить себя за волосы из этого болота. Но не может. Смотрит, смотрит, смотрит.
Глаза болят.
Он облизывает пересохшие губы, сглатывает, ощущая ком в горле, и откидывается на спинку кресла, трет уголки глаз и крепко жмурится. У него внутри взрываются звезды, образуя новые вселенные, наполненные зеленым — как его глаза, бледно-розовым — цвет его кожи — и грязно-золотым — блики в его волосах.
Он правда пытается сделать хотя бы что-то: отворачивается от экрана, подходит к окну, прячет чуть дрожащие руки в карманы, долго-долго смотрит наружу, перескакивая взглядом с предмета на предмет, словно надеясь, что что-нибудь привлечёт его внимание и уведет от образов в его голове. Выходит херово.
Бессмысленно, — понимает он, когда, в который раз зажмурившись, видит перед глазами образ Антона. Чертыхается под нос, чуть ударяет себя по щеке, приводя в чувство, по новой заваривает чай и возвращается к ноутбуку.
— Ты, блять, профессионал или кто? — Арсений хмурится, вцепившись в мышку, и в который раз за вечер открывает папку с фотографиями. — Работай, а не… сука, — по губам — стон, на языке — горечь, в мозгу — тонкие пальцы и бесстыдные глаза.
Арсения мутит, и он прижимает кулак к губам, напоминает себе о том, что нужно работать, но потом шлет все нахуй и подается вперед, жадно изучая тело парня.
Плохих фотографий практически нет — сказывается профессионализм фотографа и модели. Идеальный тандем. Настолько идеальный, что Арсений смотрит на экран и в который раз думает о том, как это может существовать в реальности.
Стас совсем немного отредактировал фотографию: сгладил шероховатости, сделал свет более мягким, поиграл с цветом, выделив розовый чуть больше, чем остальные, наполнив тем самым снимки какой-то особенной нежностью. И это настолько разнится с действиями и взглядом модели, что у Арсения перехватывает дыхание.
Все шаблоны и принципы трещат по швам, жестким ластиком стирая весь прошлый опыт Арсения, и он изучает проделанную работу словно впервые, не веря в то, что он причастен к этому.
Человек на снимках не с этой планеты. Нереальный, космический.
Арсения трясет, и он до крови закусывает нижнюю губу, листая фотографии, пока не останавливается на той, от которой все внутренности начинают пылать, стягиваясь в тугой узел и напрочь вырывая из реальности. Сглатывает, мотает головой, пытается встряхнуться, а сам изучает каждый изгиб тела, каждую родинку, каждый дюйм обнаженной кожи.
Антон смотрит прямо в камеру. Зеленые глаза с поволокой чуть прикрыты веками, подбородок приподнят, отчего длинная белоснежная шея оказывается на виду. Розовые, непозволительно пухлые губы приоткрыты, обхватив нежный цветок, и ассоциации, подкрепленные виднеющимся кончиком языка, вышибают воздух из легких. Цветы и бабочки струятся по худощавому телу, привлекая внимание к выпирающим костям, и спускаются к низко сидящим на бедрах брюкам. Но это полбеды — Арсений, кажется, перестает дышать, когда его взгляд выхватывает тонкие музыкальные пальцы, практически утонувшие за джинсовой тканью.
Слишком глубоко.
п о ш л о
Арсений не понимает, что на Антона нашло тогда. Это не похоже на него. И ему даже не нужно хорошо знать «Белого принца», чтобы понимать это. Антон слишком утонул в своем образе, находясь на грани болезни, чтобы быть способным источать разврат и похоть.
Но что тогда происходило на съемках?
Арсений прекрасно помнит этот взгляд, этот изгиб губ, эти ползущие вниз по телу пальцы. Он не раз сталкивался с таким явлением на съемках, когда модели в процессе работы просто отключались и потом не помнили, как себя вели и что делали. Они полностью отдавались процессу, выпадая из реальности.
Но тогда было не так — Антон знал, что он делал, более того — Арсений уверен — он хотел этого. Он бросал вызов и был готов на все, лишь бы добиться от Арсения ответной реакции.
Сдержаться было невыносимо трудно.
Пришлось закрыться в туалете и долго плескать себе в лицо холодной водой, чтобы приглушить в голове образ мазнувшего по губам юркого языка и скользящих в джинсы рук.
— Что же ты творишь? — срывается с губ, и Арсений поджимает губы, снова вернувшись к изящной кисти рук, практически исчезнувшей за ремнем брюк.
Встряхнувшись и сделав глоток начавшего остывать чая, он садится ровнее и переходит к другой теме, которая волнует его в разы больше, чем неожиданно взявшаяся из воздуха сексуальность Антона.
Его худоба.
Арсения она не завораживает, не привлекает. Она отталкивает, пугает, заставляет глотать ком в горле и хмуриться. Он не понимает, как можно романтизировать болезнь, пусть даже не в критической стадии. Любое извращение над своим телом и здоровьем, будь то ненормальное желание резать себя или изводить голодом, его напрягает. Это не красиво, это уродует, это убивает в человеке тот свет, который он порой сам не видит. Именно поэтому зачастую люди и начинают издеваться над собой — они не видят себя, считают себя недостойными по какой-то причине и хотят таким образом привлечь внимание.
Антон, видимо, думает именно так. И Арсений этого не понимает, потому что «Белый принц» прекрасен. Было бы глупо отрицать ту бешеную энергетику, которая спит в нем все время и просыпается только на съемках. Антон горит изнутри, и Арсений это видит. Но анорексия убивает красоту в нем. Она убивает в нем его самого.
Арсений резко ударяет кулаком по столу и шипит, когда руку насквозь прошивает боль. На коже остается красное пятно, которое вскоре наверняка станет синяком, и мышцы в этом месте противно пульсируют. Но это чувство немного отрезвляет, разряжая наполненную мыслями голову.
Допив-таки несчастный чай, Арсений моет чашку, делает себе бутерброд с сыром и беконом и опускается на диван перед телевизором. Находит какую-то новую комедию, которая только недавно, кажется, шла в кино и которую он благополучно пропустил по причине своей занятости, и пытается вникнуть в сюжет и происходящее, но мысленно снова и снова уносится к бледной коже и выпирающим костям.
К Антону.
Арсений не может выкинуть его из головы, не может перестать думать о том, что у всего этого должна быть причина, что-то должно было повлиять на него, чтобы он начал истязать себя подобным способом.
Обычно такие истории понятны как день: отсутствие внимания от родителей, напряженные отношения со сверстниками, безответная любовь, лишний вес… Да много причин. Но ни одна не подходит «Принцу». Все слишком просто и банально для того, кто буквально боготворит себя и упивается собственным великолепием. Антон бы не пошел на это из-за недопонимания или отказа какой-нибудь девушки, Арсений в этом уверен.
Тогда что?
Это не дает ему покоя. И Арсений сам того не замечает, как забывается тревожным сном в гостиной.
***
Антон не шевелится, разглядывая только что присланный ему журнал. На обложке — он. Невинный, с полыхающим взглядом и чуть поджатыми губами. Полубоком к камере, прогнувшись в спине, позволяя обтянутым кожей ребрам выделяться еще сильнее, с чуть оттопыренными бедрами и цветами, хаотично прикрепленными к коже.
Спокойный, уверенный, интригующий.
Не то.
Антон понимает, почему на обложке не та фотография. Понимает и до побеления поджимает губы, запрещая себе улыбнуться, пусть даже рядом никого нет. Внутри плещется торжество, чувство победы заполняет до краев, и, он уверен, огнем в глазах он сейчас бы мог сжечь не один континент.
Открывает журнал, пролистывает несколько страниц и открывает разворот с ним. Сумасшествие из рук, губ и бедер, цветы и бабочки, выпирающие тазовые косточки и край потрепанных джинсов. Стас, их дизайнер, в этот раз постарался на славу — Антон никогда не видел более удачного оформления. Гордость так и давит на сознание, всеми силами заставляя сорвать маску и вскочить, бешено крича от восторга, но он не двигается, только жадно изучает каждый миллиметр страницы, пока не доходит до самого низа.
Модель:
Антон Шастун
Фотограф:
Арсений Попов
Чувство окрыленности лопается по щелчку, словно кто-то его подрезал, и сердце перестает отбивать чечетку. Антон гипнотизирует имя фотографа так, словно надеется, что оно исчезнет вместе с ним, и вытягивает губы в тонкую линию, поняв, насколько он смешон. Закрывает журнал и убирает его в стол, после чего поднимается и идет на кухню.
Пара глотков воды, кусок шоколада, встать на весы, убедиться в том, что все под контролем, — обычный вечерний ритуал. Но сегодня что-то не так: стрелка чуть колеблется в опасную сторону, да и слабость в конечностях изводит все больше.
Антон сглатывает, морщится, отправляет в рот еще один кусок шоколада, пережевывая его без особого аппетита, и возвращается в гостиную. Его чуть познабливает, и он накидывает на плечи вязаную кофту серого цвета и обхватывает себя руками.
Он ненавидит такие моменты — моменты, когда его организм начинает слишком активно бороться с тем, что остальные называют «анорексия». Антон знает, что это такое, и никогда не говорит, что он здоров. Но у него все под контролем, зачем лишний раз смотреть на него так, словно он уже одной ногой в могиле?
Еще и этот фотограф с его словами о том, что худоба, видите ли, делает его красоту более блеклой, что она портит его тело. Болезнь — его фишка, его маска, его билет в лучший мир, в котором его ценят, где им восхищаются. Здесь нет атеистов, потому что он — Бог, и ему преклоняются. Все. Поголовно.
Не все, — подсказывает подсознание.
В голове вспыхивают насмешливые голубые глаза.
Стакан падает с оглушительным треском.
***
Арсений работает в «VolyaShot» уже полтора месяца. Он знает поименно каждого, кто является частью этой команды, и делает все, чтобы укрепиться в ней и стать еще одним членом семьи. Он флиртует с Ирой и Оксаной, делится со Стасом советами в плане редактирования, подолгу засиживается в кабинете Павла, обсуждая вместе с ним идеи будущих фотосессий и контрактов, привыкает к другим моделям и пытается наладить отношения с «Принцем», который после выхода журнала всячески старается избегать его вне съемок.
Арсения это забавляет — какой Антон все-таки ребенок.
У него не один десяток вопросов к нему и еще больше догадок и предположений, но он держит их глубоко внутри, помня слова Оксаны о том, как легко вылететь с работы, если «Принц» посчитает тебя непригодным. И как бы Арсений ни нравился Добровольскому, тот вряд ли сможет отказать своему любимчику.
Поэтому Арсений терпит, молчит и старается вести себя образцово-показательно, мысленно обдумывая план действий и медленно принимаясь к его выполнению. Он знает, что хочет получить в итоге, и старается не думать о том, какими будут последствия — как для него, так и для Антона. Но он готов рискнуть.
— Эй!
Наглый оклик отвлекает его внимание от Оксаны, которая восторженно рассказывает ему о недавно открывшейся выставке, явно намекая на то, что была не прочь сходить на нее вместе с ним. Арсений оборачивается и чуть приподнимает голову, разглядывая идущего к нему парня.
Худощавый, достаточно высокий, с прической милитари, в растянутой белой майке и объемных спортивных штанах. Кисти рук, шея и некоторые участки лица покрыты татуировками, перекрывая бледную кожу черными переплетенными линиями. Крупный нос, пухлые, будто бы накаченные губы, чуть прищуренные глаза…
Арсений смотрит на него и понимает: его фотографировать нужно в черно-белом. И он помнит, что этот парень — не его, но ему плевать. Он буквально видит это тело в бесцветном мире, где губы изогнуты в оскале, кулаки сжаты, цепляясь за грубую одежду, а в глазах напускное равнодушие и спокойствие, пронимающие до мурашек по коже.
Арсений знает, кто это, но ему не удавалось пообщаться с ним напрямую, потому что у парня были съемки в другом городе. Видимо, вернулся.
Попова лишь немного напрягает напор и уверенный шаг парня, но в остальном он весь — одно сплошное любопытство. И он с трудом сдерживает рвущуюся наружу улыбку, ожидая, пока к нему подойдут.
— Ты Арс, что ли? — нагло, напрямую, остановившись в жалких сантиметрах и уверенно врываясь на личную территорию. Арсений понимает, чего он хотел добиться — напряжения, смущения, но не поддается: спокойно смотрит в темные мутные глаза и улыбается уголком губ.
— Арсений Попов, все верно.
— Эдуард Выграновский. За «Эдика» вырву кадык, — выплевывает слова, чуть щурясь и подаваясь еще ближе, и Арсений остро чувствует запах ягодной жвачки. От парня так и несет гонором и желанием напугать и прибить к полу.
Скрывает неуверенность, — сам себе говорит Арсений и кивает с прежней улыбкой.
— Принял к сведению. И как мне тебя называть? — чуть наклоняется, ухмыляясь. — Только имей в виду, если ты будешь для меня «Эдуардом», то я для тебя буду как минимум «Арсением Сергеевичем», — тот теряется, хмурясь еще больше, и Арсений усмехается. Он знает, что не может даже пальцем к нему прикоснуться, пока не получит разрешения, а ладони так и чешутся от желания оттолкнуть его от себя. — Ну, так что, Эдик? — источая голосом патоку, шепчет он.
Выграновский не двигается с места. Щурится, кусает губы и практически не моргает, только смотрит, смотрит, смотрит, словно хочет копнуть так глубоко, что появится возможность вытащить внутренности. А потом, хмыкнув, делает шаг назад и чуть ведет плечами.
— Принц говорил, что ты ублюдок, но я думал, гонит.
— Как видишь, все так, — Арсений наклоняет голову набок и убирает руки в карманы. Эдуард думает какое-то время о чем-то своем, а потом вдруг протягивает ему руку.
— Зови меня Скруджи.
— Идет, — отвечает на рукопожатие, крепко стиснув татуированную ладонь, и чуть кивает.
— «Арсений» пойдет?
— Конечно, — еще одна улыбка и ровный кивок. В этот момент Оксана окликает его, и Арсений, повернувшись к ней и увидев, что она показывает на часы, смотрит на парня и чуть ведет плечами. — Ладно, мне пора. Увидимся еще, — разворачивается и идет к ожидающей его девушке, когда слышит брошенный в спину вопрос:
— Поработаешь со мной?
Замирает в полушаге и чувствует, как внутри сжимается пружина. Медлит мгновение, другое, сглатывает и четко бросает через плечо:
— Я работаю с Антоном.
***
Арсений напрягается, когда получает от Павла сообщение с просьбой зайти к нему после окончания рабочего дня, чтобы что-то обсудить. Он не помнит за собой каких-либо грехов или косяков, но немного робеет перед тем, как постучать и зайти в кабинет Добровольского.
— Антон? — Арсений непонимающе смотрит на того, кого явно не ожидал здесь увидеть. Антон сидит в одном из кресел возле стола и смотрит на него в упор. В его глазах — такое же удивление, и Попов немного расслабляется. — Судя по выражению твоего лица, ты тоже не знаешь, зачем понадобился Паше, — Антон не отвечает, но Арсений, привыкший к этому, занимает второй стул. — Я сначала было подумал, что чем-то не угодил тебе и теперь меня выпрут.
— Соблазн велик, — соглашается Антон, продолжая изображать роль каменного изваяния: двигаются только глаза и губы.
В кабинете воцаряется молчание. Арсений никак не может нормально усесться, чувствуя в груди неприятный ком, который обычно свидетельствует о грядущем пиздеце, а Антон просто смотрит перед собой, не шевелясь.
Арсений, не привыкший сидеть спокойно, пытается занять себя хоть чем-то: изучает картины на стенах, предметы на письменном столе, мебель, занавески — что угодно, лишь бы не зеркалить застывшего «Принца». Он бы рад хоть как-то разбавить тишину, которая давит на и так натянутые нервы, но не знает, как это сделать.
Хотя…
Ухмыляется и, облизнув губы, как бы невзначай бросает:
— Интересный у тебя дружок, — испытывающе смотрит на Антона, дожидаясь, пока зеленые глаза обратятся в его сторону, и чуть улыбается. Антон медленно вскидывает бровь. — Я об Эдике, если что, — поясняет Арсений и сильнее сжимает челюсти, сдерживая рвущееся наружу ликование, когда замечает, как меняется выражение лица сидящего напротив. Совсем немного, обычный бы человек не заметил покрывшиеся коркой зрачки, слабую складку между бровей, но Арсений, выучивший своего «подопечного» от и до, замечает все.
— Вы… вы с ним общались? — голос ровный и равнодушный, только в начале срывается, выдавая напряжение. Арсений кивает и спокойно продолжает, сохраняя безэмоциональное выражение лица:
— Он захотел меня себе, — и, выждав пару мгновений, поясняет: — Попросил поработать с ним.
Арсений замолкает и жадно ловит каждое едва заметное изменение в образе «Принца»: напрягшиеся плечи, чуть более глубокую морщинку меж сведенных бровей, потемневшие глаза, пальцы, нервно скользнувшие по подлокотнику, дернувшиеся колени.
Антон смотрит на него в упор, кажется, перестав даже дышать. Пялится, буквально сверлит взглядом, проникая в череп и выходя насквозь. Другой бы отвел глаза, но не Арсений — он смотрит в ответ, чуть подняв голову, и давит, давит, давит.
Сбившееся дыхание Антона — его награда.
Принц едва заметно облизывает нижнюю губу — опять этот язык — и слабо елозит по креслу.
— И… что ты ответил?
Тишина оглушает, разрывает черепную коробку и вскрывает сознание. Разбивает мысли осколками и засыпает их обоих с головой. Все внутри рушится от этой дуэли взглядов, и в зеленых глазах столько эмоций, упрямо удерживаемых за стеклянными стенами, что у Арсения потеют ладони.
Ему мучительно хочется вскочить, преодолеть разделявшее их расстояние и… что? Засмеяться в сине-белое лицо? Пихнуть в грудь? Он сам не знает, но в любом случае запрещает себе шевелиться. Только зеркалит движение Антона, мазнув языком по губам, и четко отвечает:
— Что я твой.
Арсений буквально слышит звук битого стекла. Что это? Одна из стен где-то внутри «Принца»? Ваза с его принципами? Лампа с предрассудками и страхами? Арсений не знает, но у него все внутри сворачивается, когда он видит, как Антон судорожно сглатывает, на мгновение выпав из своего образа.
И Арсений видит его — потерянного, опустошенного, еще совсем ребенка. И вопросов в голове становится еще больше.
Оба вздрагивают и чуть не подскакивают на своих местах, словно застигнутые за чем-то непристойным, когда распахивается дверь и в кабинет влетает сверкающий Павел. Обойдя стол и крутанув свое кресло, он бросает на стол какие-то бумаги и упирается в него руками, улыбаясь так широко, что тонкая кожа собирается складками на скулах.
— Живем, черт возьми! — ударяет он раз по столу, и Арсений, скользнув взглядом по вновь надевшему маску Антону, подтягивает к себе бумаги и изучает напечатанное.
— Модельный показ… в Москве?
— Не просто показ, мой дорогой, — разве что не плавится от восторга Добровольский, — там будут такие сливки, что и сахарный диабет заработать не страшно. Louis Vuitton, Chanel, Pierre Cardin… Мы должны там засветиться. Я урвал место только для одной модели, для тебя, Тоша, — он переводит взгляд на Антона, и тот подбирается под пристальным взглядом начальника. — Ты наше сокровище, ты… Господи, таких, как ты, там не будет.
— Хорошо, — Антон кивает сдержанно, но твердо, и Павел заметно расслабляется — он явно боялся, что «Принц» может отказаться.
— Единственная проблема — я поехать с тобой не могу, и это может стать проблемой. Нужно представительное лицо, которое будет сопровождать тебя, — он делает паузу собираясь с духом, и озвучивает то, что стало понятным еще секунду назад: — Поэтому с тобой поедет Арс.