two
Антон любит все держать под контролем. Так спокойнее, так появляется четкая гарантия того, что ничего не вызовет лишние эмоции. Когда ты знаешь, где лежит та или иная вещь, ты не будешь носиться по всей квартире с воплями и матами, потому что опаздываешь. Если ты умеешь распределять свое время и следишь за стрелками часов, ты всегда будешь приходить вовремя. Если ты раз за разом будешь оставлять тот или иной предмет на одном и том же месте, то никогда не потеряешь его.
Антон понял это очень давно и с тех пор четко придерживался своих правил. Для каждого предмета мебели, одежды и даже посуды было свое определенное место, которое было за ним закреплено, поэтому у Антона не было такого, что он застывал посередине комнаты, судорожно пытаясь вспомнить, где оставил мобильный или зарядное устройство.
Порядок в его жизни присутствовал везде. Даже украшения он каждый раз надевал в строгом порядке, это касалось и колец, и браслетов, с которыми он не расставался большую часть времени.
У Антона существует даже определенная последовательность действий в течение дня, которые он всегда соблюдает. Случаются, конечно, определенные сбои, но раз за разом Антон делает все, чтобы они не мешали его жизни протекать в монотонном ровном ритме, не сбивая с привычного хода.
Антону нравится это спокойствие и размеренность. Он никогда никуда не торопится, никогда не опаздывает, но и не приходит заранее. Ему всегда хватает на все нужды, потому что он четко знает, что он намерен купить и в каких ценовых границах, в его жизни нет места спонтанности и необдуманным поступкам. Антон — живой робот, живущий по своим внутренним часам.
И это то, что не дает ему оступиться.
Что бы ни происходило.
А случается в его жизни многое.
Антон как никто другой знает, насколько окружающий мир непредсказуем, насколько он любит вмешиваться в людские жизни и переворачивать их с ног на голову. В любой момент может случиться что угодно, не зависящее от тебя, но так или иначе влияющее, и Антон привык вести себя так, чтобы свести возможные последствия к минимуму.
Перед тем, как выехать куда-то, он гуглит в Интернете, чтобы убедиться в том, что нигде нет ремонтных работ, выбирает путь с наименьшим количеством пробок или наибольшей вероятностью их рассасывания. У него практически всегда с собой есть сменная футболка и влажные салфетки, не говоря уже о лекарствах.
Антон готов ко всему в жизни, поэтому он может быть совершенно спокоен, прекрасно зная, что все под контролем, что он готов ко всему.
По крайней мере так было очень долгое время.
Пока в его жизни не появляется новая непредсказуемость в лице Арсения.
Первая мысль, которая вспыхивает в голове Антона каждый раз, когда он думает о своем новом фотографе, заключается в том, что он ему не нравится. Это не ненависть — слишком сильная и глубокая эмоция для такого человека, как Антон, это не неприязнь, не отвращение, потому что нет повода. Он просто ему не нравится.
пиздецки сильно не нравится
Арсений вызывает у Антона противоречивые чувства: замешательство, непонимание, смятение, потому что привыкший продумывать свою жизнь на десять шагов вперед Шастун категорически не в состоянии предугадывать последующие действия Попова. Он даже не успевает подумать о чем-то, а Арсений уже успевает сделать это, вынуждая Антона сталкиваться с последствиями.
И это… нервирует.
И Антону это не нравится. Это заставляет его немного морщить идеальный лоб без единой морщинки и чуть поджимать пухлые розовые губы, за которые некоторые модели убили бы, как в ненормальном «Неоновом демоне».
Арсений похож на волчок: только что он стоял рядом и рассуждал о погоде, через мгновение исчез из поля зрения, а в следующее уже снова маячит поблизости, заканчивая рассказывать какую-то историю и допивая кофе.
Самое подходящее слово для определения Арсения — беспорядок. Он отражается в каждой клеточке тела фотографа: в не всегда приглаженных волосах, а если они и уложены, то в скором времени их все равно взъерошат и превратят в нечто невероятное, в подвижной мимике, в постоянно горящих озорством глазах, в необычных образах и вырвиглазной обуви.
Арсений — ураган.
Арсений — торнадо.
Арсений — цунами.
Арсений — настоящее бедствие, сносящее все на своем пути. И Антон не хочет быть частью всего этого, не хочет остаться развалиной после этого безумия, но у него нет выбора — Добровольский окончательно утверждает контракт с Поповым на год, и Антон почему-то понимает, что назад пути уже нет: следующие триста шестьдесят дней ему придется мириться с тем, что Арсений — часть его жизни.
День за днем Антон успокаивает себя тем, что Арсений всего лишь человек, а Шастун немало повидал за жизнь, несмотря на свой возраст. Он имел дело с такими ублюдками, что не каждый бы выстоял. А он справился. Живет дальше, даже не вспоминая о тех моментах, когда он мог оступиться.
А Арсений, в конце концов, обычный подвижный эмоциональный парень, который любит лезть не в свое дело и считает себя самым умным. Таких Антон повидал немало, но… этот другой.
Он сбивает с толку.
Он шокирует.
Он воскрешает внутри то, о чем Антон забыл уже очень давно. И не просто, а заставляет буквально врезаться лицом в стены, возводимые годами. И по ним идут трещины. Это не нравится Антону больше всего.
Антон прекрасно понимает — другие бы после некоторых выходок Арсения начали кричать, лезли бы с кулаками, бросались предметами, потому что… Этот человек умеет выводить как никто другой. Но Антон терпит. Снова. Снова. И снова. Потому что ему он не поддастся.
Ни этим хитрым глазам. Ни этому лисьему оскалу.
н е е м у
Антон так-то вообще никому не готов поддаваться. Павел бьется с ним не первый год, а у него связей и власти в разы больше, да и рычагов управления Антоном тоже. Но он не вызывает у Шастуна никаких эмоций, кроме элементарной субординации, потому что он — его работодатель. А Арсений…
Антон чуть поджимает губы и смотрит на свое отражение в зеркале. Взгляд невольно скользит по подбородку к шее и ключицам, и он вспоминает тот случай несколькодневной давности. Арсений… перешел черту. Даже не так — он ее перепрыгнул и сделал то, на что не решался никто уже очень давно.
И дело даже не в том, что он касался Антона так открыто. Шастун, наверное, никогда не забудет фотосессию, когда он, еще один парень и три девушки снимались обнаженными. Единственное, что на них было, — это нашлепки телесного цвета, которые едва ли скрывали то, что принято прятать. Но им было плевать по большей части на свою наготу — они слишком были заворожены обстановкой и съемками. Их тела были покрыты тонким слоем блеска, размытые линии опутывали конечности, а цветные линзы превращали в существ с другой планеты. Это был потрясающий опыт, к которому Антон, впрочем, никогда бы больше не хотел возвращаться. Слишком много открытых прикосновений, слишком много контакта, слишком… близко. А для него нет ничего важнее личного пространства.
На которое, собственно, Арсений и наплевал в тот день.
Антон медленно изучает свое тело в отражении зеркала, повторяя взглядом путь пальцев Арсения. В горле встает ком, в животе завязывается узел, и приходится вдохнуть чуть глубже, чем обычно. А это уже плохо.
Антону неприятно. Антону не нравится. У Антона, как от удара в солнечное сплетение, вышибает воздух осознание того, что Арсений касался его так, словно имел на это право. Словно Антон был его собственностью. Игрушкой, марионеткой.
Антон — лишь на мгновение, на долю секунды — сжимает кулак, но практически сразу расслабляется, становясь прежним. И нет совсем ни намека на мурашки по коже, где скользили пальцы Попова. Это все чушь. Это все с непривычки.
Арсений перегорит, Антон уверен. Все рано или поздно перегорают, просто устают в какой-то момент биться с ним.
Арсений не исключение. Это просто вопрос времени.
***
Арсений раскачивается на стуле, задумчиво глядя на экран ноутбука и сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе. Он, конечно, фотограф, личность творческая, но больше «рабочая», если так можно выразиться. Но ему нравится иногда продумывать образы для моделей, если его что-то цепляет.
А «Белый принц» не может не цеплять.
Это нонсенс.
Он слишком идеальный, слишком спокойный, и это что-то подрывает внутри Арсения. Ему нужно, жизненно, блять, необходимо сделать что-то, чтобы сорвать предохранители с нервов Антона. И ради этого он готов рискнуть всем.
Действительно всем? — интересуется подсознание. — Даже работой? Своим местом? Ты работаешь у Добровольского. Очнись, ты не такой идиот, чтобы рисковать своим местом, к которому так долго стремился, из-за очередной модельки, которых в мире сотни. Не лезь на рожон, придурок.
Но между тем — да. Всем.
И Антон явно не «очередная моделька». И он такой один. Такой вот наигранно спокойный и уравновешенный.
У Арсения есть четкая цель, которую он держит в голове, и ради нее он готов сделать что угодно, даже шагнуть за край. И Попов знает: если он что-то задумал, то он этого добьется. Любой ценой.
***
Павел чуть хмурится, с сомнением слушая предложение Арсения, и медленно чешет затылок. Ему нравится, определенно нравится, но в то же время он понимает, что идея довольно специфическая и необычная. Подобного в их студии еще не было, хотя Добровольский и видел схожие фотографии у своих друзей-фотографов.
Павел понимает, что это риск, потому что неизвестно, как к этому отнесется Антон. Добровольский сжимает челюсти — почему все всегда упирается в этого пацана? Почему начальник он, а решает все Шастун? Почему он это допустил? Почему привык и принял? Почему прогибается снова и снова?
О да, слова Арсения неделю назад нехило так зацепили его. За живое. Прямо-таки прошили насквозь и засели где-то внутри, да так, что ничем не вытащишь.
Даже сейчас, наблюдая за восторженным Арсением и видя его горящий взгляд, Павел мысленно находится не с ним — он вспоминает, как впервые увидел Антона на выставке и замер, изучая его фигуру. Лохматый, болезненно-худой и бледный, в слишком большой розовой толстовке, подвернутых джинсах и стоптанных кедах — он гипнотизировал и притягивал. И Павел просто капитулировал — шагнул прямо в бездну зеленых шастуновских глаз и согласился на все условия, лишь бы забрать себе это.
И это стало лучшим решением в его жизни, потому что медленно тонущая лодка «VolyaShot» мало того, что залатала трещины, так еще и обшила борта толстым покрытием, которое практически невозможно пробить.
Антон — его билет в популярность, гарантия знаменитости и востребованности.
Но кроме этого… Все чаще Павел ловит себя на мысли, что есть что-то еще, что-то, не дающее ему покоя, гулко бьющееся в груди каждый раз, когда пацан чуть сдвигает брови, когда появляется опасность, что он может уйти.
Антон слишком глубоко вошел в его жизнь, он обосновался там, заняв место кого-то, кто мог бы потягаться с женой Добровольского. Сами подумайте — с Лясей он говорит только об Антоне, с Антоном — тоже исключительно о нем. И кто имеет в его жизни наибольшую ценность?
Павел с тоской понимает — Антон для него все равно что сын: не поддающийся воспитанию, упертый, с собственными принципами и мировоззрением, холодный, отстраненный и имеющий над ним необъяснимую власть. Но Добровольскому нужно это.
Добровольскому нужен Антон.
— Вы меня слышите? — касается его локтя Арсений, и Павел вздрагивает, облизнув тонкие сухие губы.
— Да, конечно. Если… если Антон не против, думаю, мы можем попробовать, но только…
— Отлично, в таком случае я пойду объясню Ире, что от нее требуется, — обрывает его Арсений, улыбаясь так ярко, что Павел щурится, и уносится прежде, чем его успевают остановить. И Добровольскому остается только качать головой, глядя ему вслед.
Арсений нравится ему. Он творческая натура, эмоциональный, способный, обязательный, в нем бьются миллионы идей, с которыми он с трудом справляется. И это, несомненно, безумно важно для его профессии и притягательно для Павла. Но губительно для роли фотографа Антона, потому что он сам по себе слишком яркий, чтобы рядом светил кто-то еще.
А Арсений слепит и сбивает с толку.
И Павел боится, безумно боится, что Антон потушит его, погасит, подавит в нем потенциал, который невозможно не заметить заточенным за столько лет глазом, но может только кусать губы, осознавая, что ничего не может тут сделать, потому что Арсений все равно не услышит его, а Антон никогда не поддастся.
К компромиссу они не придут. Исход только один — кто-то обязательно уничтожит второго, не оставив от него ничего. Остается только ждать, кто кого.
***
gangsta — kehlani
Антон прикрывает глаза, позволяя Ире крутиться вокруг него, и прислушивается к мерному стуку собственного сердца. Внутри сидит намек на напряжение, но он глушит его, стараясь не думать о том, что сегодня происходит что-то странное.
Из одежды ему дали только потрепанные, выцветшие до приглушенного серого джинсы, сидящие слишком низко на бедрах. И больше ничего. Потом долго возились с волосами, укладывая их в нечто невообразимое и объемное, затем заставили снять все браслеты и кольца. Сейчас Ира что-то приклеивает к коже его шеи, груди и живота. И Антон не понимает — с таким он не сталкивался.
— Почти готово, потерпи, — сипит Ира, и Антон слабо кивает, чувствуя легкие прикосновения пальцев к его бедрам у самого края брюк. Чуть приоткрыв глаза, он замечает румянец на щеках девушки и отводит взгляд. Несмотря на то, что Ира в модельном бизнесе уже не один год, она все еще смущается время от времени, когда ее задача включает в себе что-то интимное. Например, возиться с бедрами парня, практически утыкаясь лицом в его живот, касаться тазовых косточек и видеть скользящие ниже линии, ведущие к…
— Вы готовы? — Ира вздрагивает, когда Оксана заглядывает в гримерку, и шипит, кажется, выронив что-то из рук. Антон поднимает голову и смотрит на вошедшую. — Арсу не терпится увидеть нашего «Принца».
Весь воздух из комнаты словно высасывают, и Антон чувствует, как напрягаются мышцы живота.
Арсу не терпится увидеть «Принца».
Очень медленно развернувшись, Антон подходит к зеркалу и замирает, изучая свое отражение, ощущая кусочки льда, стекающие по внутренностям.
Орхидеи и бабочки.
На его виске, шее, ключицах, плечах, руках, груди, ребрах, животе, кистях… Приклеенные хаотично, оттеняющие бледную кожу, скользящие по телу и вызывающие какое-то странное чувство в грудной клетке.
— Это его идея? — всего три слова, но в них столько подтекста, что Оксана теряется. Она буквально слышит все, что Антон выразил в этом вопросе, все десятки «почему, как посмел, какого хера» и так далее.
Ей требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки и ровно ответить:
— Да, он говорил с Пашей вчера, и он… — она замолкает, заметив чуть напряженные плечи Антона, и понимает, что продолжать не надо. Антону и так этого хватает.
Еще раз взглянув на себя, он оборачивается, поднимает руки, убеждаясь в том, что все хорошо закреплено, кивает Ире и смотрит на Оксану.
— Куда идти?
Вместо ответа она лишь сглатывает и дергает подбородком, приглашая следовать за ней. Антон шлепает босыми ногами по чуть прохладному полу, стараясь не обращать внимание на легкое прикосновение нежных лепестков и крыльев к коже и последствия этого, отдающиеся узлом в животе.
Идея Арсения. Ну, конечно.
Он выходит на площадку, вскинув голову и надев самую спокойную и горделивую маску, на которую только способен, ищет глазами Арсения и, выхватив взглядом его темную шевелюру, сглатывает.
Если это вызов, то Антон его принимает.
Он останавливается на платформе и замирает, ожидая, пока фотограф обратит на него внимание. Но Арсений, кажется, слишком занят фотоаппаратом, что-то в нем настраивает, настолько, что не замечает вошедших. Или это тоже часть плана?
с чего ты вообще решил, что у него есть план?
— Кхм, Арс? — подходит к нему Оксана, переминаясь с ноги на ногу, но Антон не смотрит на нее — он не сводит взгляда с Арсения, потому что хочет увидеть выражение его лица, когда он посмотрит на него. Каждое изменение в мимике. — Ты готов?
— А, да, — мягко улыбается Арсений — снова слишком ярко, — вскидывает голову, видит Антона и… — вау, неплохо.
Антон буквально слышит, как по комнате разносится звук разбитого стекла. Или это внутри него?
Неплохо? Серьезно? Просто неплохо?
Внутри плещется что-то грубое, резкое и такое жесткое, что на языке выступает горечь. У Антона уходит вся выдержка на то, чтобы сохранить непроницаемое выражение лица и не сжать кулаки. Хотя на самом деле хочется заехать ими по этому спокойному лицу.
Потому что Антон знает, как он выглядит — чистым, девственно-невинным и таким мягким, что только валить и трахать, лишь бы вобрать эту непорочность в себя, лишь бы надышаться мраморной кожей, лишь бы запутаться в светлых волосах, лишь бы уткнуться лицом в изгиб бедер, желая сорвать с него эти джинсы, которые скорее привлекают внимание и будоражат воображение, чем скрывают то, что должно быть скрыто.
Антон знает, какое должен производить впечатление. И понимает, что не ошибается, потому что видел взгляд Иры в гримерке и замечает красные щеки Оксаны сейчас. А Арсений… Арсению неплохо.
— Готов работать? — продолжает Арсений как ни в чем не бывало, кивает Оксане, что она может идти, и указывает на вазу с цветами и плетеную корзинку с лепестками и бабочками. — Можешь пользоваться. Я тебе скажу, если потребуется.
Так спокойно и ровно, что хочется запустить этой вазой в него выйти и не возвращаться. Но Антон остается, решив, что должен сделать что-то, чтобы стереть это выражение с лица Арсения.
Но для начала…
— Почему я один? — интересуется он, чуть сощурившись. — Эду бы тоже пошел этот образ.
— Во-первых, для него есть другие идеи, — ровно отзывается Арсений, сжимая в руках фотоаппарат и глядя на Антона исподлобья, — а, во-вторых, я твой фотограф, Принц. Еще вопросы?
я т в о й ф о т о г р а ф
Почему это звучит как никогда развратно и интимно?
Но Антон лишь качает головой, мельком облизывает губы, на мгновение прикрывает глаза, вдох, выдох… И он исчезает. Антона Шастуна больше нет, есть только Белый Принц, и Арсений понимает, почему его причислили к людям королевских кровей.
Он полностью отдается съемкам, выкладываясь по полной, обнажая свою душу и вытворяя нечто невообразимое. Арсений теряется в изгибах рук и бедер, в чуть приоткрытых губах, в томных глубоких взглядах, в которых легко утонуть, в точеных чертах лица, подвижной мимике.
Антон не позирует — он проживает каждое движение, чувствуя свое тело от и до. Он знает, как повернуться к камере, когда прогнуться в спине, когда коснуться себя, когда прикрыть глаза. Его пульс учащается, движения становятся тягучими, медлительными, в них теряешься, путаешься, завороженный и загипнотизированный.
В комнате — только щелчки камеры да редкие, едва слышные, выдохи Арсения. И Антон давится этими звуками, пытаясь сделать нечто невероятное, не до конца понимая, что и кому хочет доказать.
ему, Арсению, пусть поймет, что я такое
Когда Арсений перемещается, приближаясь к нему и не отрываясь от объектива камеры, Антон буквально ощущает его дыхание на своей коже, хотя между ними несколько метров, и мир уходит из-под ног, вышибая последнее сознание.
Антон тянется за цветком с оторванным стебельком, обхватывает его губами, бесстыдно приоткрыв рот и скользнув языком по нежным лепесткам, а потом медленно скользит тонкими ладонями вниз по своему телу, минуя цветы и бабочек, добирается до края джинс и запускает пальцы глубже, прогнувшись в спине и чуть сощурившись.
От диссонанса в ушах шумит кровь, оглушая. Антон, невинный, чистый, словно вышедший из Рая эталон девственности и непорочности, стоит с пошло распахнутыми губами, напряженно сдвинутыми бедрами, рукой, скользнувшей слишком низко, и таким огнем в глазах, что в пору обжечься.
Демон в теле ангела, который вынимает душу и насилует одним только взглядом.
У Антона в голове вакуум, по венам течет лава вместо крови, пуская импульсы тока по коже, и он видит, видит, как изгибаются губы Арсения, как он мельком облизывает их, как переступает с ноги на ногу… От этого спазм внизу живота становится еще ощутимее, и Антону мучительно хочется коснуться себя еще более откровенно, но его останавливают остатки здравого смысла.
Видимо, поняв, что они зашли слишком далеко, Арсений останавливается, оставляет камеру на стойке и вытирает ладони о джинсы, избегая взгляда Антона.
— Хорошо поработали. Думаю… думаю, кадры получатся. Можешь идти переодеваться… или… что там тебе нужно сейчас, — голос его подводит, но он берет себя в руки и выдавливает улыбку. — Я пока пойду отнесу Стасу материал. Увидимся позже, — и торопливо выходит, оставив Антона наедине со своими мыслями.
А их слишком много.
Возбуждение плещется в каждой клеточке тела, и Антону стоит немалых усилий включить голову и вернуться в реальность. Он проводит рукой по лицу, зацепив орхидею, касается влажных, припухших губ и медленно качает головой.
Между ним и Арсением — один-один. Но какой ценой? И во что это противостояние выльется?