one
Арсений идет следом за миниатюрной девушкой, которую так и хочется посадить за пазуху и унести с собой этот маленький комочек света, и никак не может перестать улыбаться и вертеть вокруг головой.
Ему все интересно. Он чувствует себя ребенком, который впервые оказался в Диснейленде, но ему плевать — он давно мечтал попасть в агентство Павла Добровольского, но сейчас с трудом верит в то, что в его сумке — контракт на год. Контракт на год с «VolyaShot». Контракт на год с «Белым принцем».
Последний особенно интригует.
Арсений, естественно, наслышан об этом парне. В модельном бизнесе об Антоне Шастуне не слышал разве что глухой, потому что все — даже начинающие фотографы и модельеры — мечтают заполучить его на свою площадку хотя бы на пару снимков. О нем говорят, как о каком-то идоле, в открытую преклоняясь и восхваляя, а Арсений… Арсений не понимает.
Это всего лишь мальчишка.
Какое-то время назад Арсений потратил не один день, собирая информацию об этом модельном диве. Судя по тем фактам, что были в общем доступе, какое-то время Антон учился в МГИКе в Москве, а потом щелчок — и он оказался в Питере под крылом Добровольского. Между этими двумя событиями — три вырезанных года жизни, о которых ничего не было известно.
Арсений расспрашивал людей, которые имели с Антоном дело, пытаясь выяснить хотя бы что-то, но все только и говорили, что о его внешности и характере, и ничего — о прошлом. И это, мягко говоря, раздражало — неужели только ему интересно, как парень, родившийся в Воронеже, неожиданно стал всемирно известной моделью из Питера?
Почти полтора года Арсений пытался пробиться поближе к «VolyaShot», ожидая своей очереди, но раз за разом терпел поражение — его или кто-то обходил, или на момент поисков нового фотографа для «Принца» Арсений был задействован в другом проекте, а он не мог бросить все ради этого мальчишки, как это делали другие фотографы.
И вот он здесь, в самом сердце «VolyaShot».
— … а вообще у нас тут массовые оргии по субботам устраиваются, так что зови друзей, будет весело, — доносится до Арсения голос Оксаны, и он застывает.
— Что, прости?
— Ты меня совсем не слушаешь, да? — мягко улыбается она, и он краснеет.
— Прости, я просто…
— Я понимаю, — отмахивается Оксана и сдувает с лица прядь волос, прижимая к груди какие-то папки, — это нормальная реакция. Ты привыкнешь. Но вообще, — она оглядывается и задумчиво кусает нижнюю губу, — я тебе все показала, так что, если у тебя есть вопросы…
— Расскажи мне про Антона, — мгновенно просит он, и Оксана усмехается.
— Ну, конечно. Кто бы сомневался? — она кивает на стоящие у стены стулья, и они присаживаются на них. — Наш «Принц» непростой парнишка — думаю, ты уже это заметил. Мы перед ним на цыпочках ходим, лишь бы не сделать что не так. У него сложный характер, он требовательный и бескомпромиссный, и тебе нужно четко это понять: если он говорит, что не будет делать то или иное фото, то даже не пытайся переубедить его — он уйдет, а ты лишишься работы.
— Почему вы все так носитесь с ним? — недоумевает Арсений, нахмурившись. — Он обычный парень с оригинальной внешностью и, насколько я понял, анорексией. Я читал, что лет пятнадцать назад Ади Баркан выступал с инициативой запрета на съёмки моделей, страдающих анорексией, а в Израиле и вовсе был утвержден законопроект по этому поводу. Неужели из-за него никто кипиш не поднимает?
— Ну… — Оксана задумчиво трясет ногой, глядя в сторону, — он как бы болеет, но… Я не очень хороша во всех этих медицинских фактах, если честно. Но, говоря простым языком, он не при смерти или что-то вроде того. Он регулярно посещает врачей, он следит за своим здоровьем, на площадке всегда дежурит врач. У него специальная диета и расписание.
— Это дико, — морщится Попов, облизнув губы. — Я, конечно, понимаю, что его внешность необычна, и на это клюют, но… Я видел его некоторые фотографии, и мне было жутко от того, что он так над собой издевается.
— Его никто к этому не принуждает, — поясняет она, — он сам хочет быть таким. Ему… ему нравится его худоба. Но без фанатизма, понимаешь? Он не думает о смерти, не пытается сбрасывать килограммы, не делает то, чем занимаются люди с запущенной степенью анорексии. Он болен, но контролирует это.
— Но лечиться не хочет.
— Нет. Потому что в таком случае он лишится работы.
— Но он ведь может быть просто моделью, — не унимается Арсений, — он вполне симпатичный парень, его можно снимать и без этих выпирающих костей, обтянутых кожей. Я так понял, что он косит еще и под альбиноса…
— Да, пудры и косметики на него уходит разве что не столько же, сколько на обычных моделей. А иногда и больше, в зависимости от образа.
— Ну вот. Почему ему этого недостаточно?
— Почему ты у меня спрашиваешь? — усмехается Оксана, наклонив голову набок. — Я не настолько с ним близка. Точнее как… Я знаю его почти два года, но за все это время мы перекинулись едва ли десятью фразами. Антон вообще немногословен, не говоря уже об эмоциях — у него выражение лица вообще не меняется.
— И тебе никогда не было интересно, чем это вызвано? — искренне недоумевает Арсений, вскинув брови.
— Было. Первое время. А потом я поняла, что для меня важнее сохранить работу, чем лезть к нему с лишними вопросами. Что и тебе, кстати, советую. Честно, — она чуть касается его локтя, — лучше не лезь к нему, Арсений. Антон… себе на уме, понимаешь? С ним нужно быть аккуратным. Не дави, не напрягай и уж точно не пытайся вывести его на эмоции — все равно не получится, а места лишишься. Если бы ты только знал, сколько человек из-за него вылетело с работы. Настоящие профессионалы из-за него оказывались на мели.
— Все равно не пойму этого. Он же обычный мальчишка!
— В том-то и дело, — вздыхает Оксана, поднявшись на ноги, — что необычный.
***
Припарковавшись, Антон берет свои вещи, блокирует машину и медленно идет к дому. Он привык возвращаться домой за полночь, темнота его успокаивает, отвлекает, но не скрывает от посторонних взглядов — даже на свету он выделяется ярким пятном, что уж говорить о темном времени суток?
Войдя в дом, он оставляет сумку и куртку на комоде, долго и тщательно моет руки, стягивает толстовку и джинсы, надевает домашние брюки и, достав ноутбук, забирается на специально обустроенный подоконник. Из колонок льется спокойная, монотонная музыка, не вызывающая никаких эмоций, и Антон прислоняется спиной к стене, пока пальцы вбивают всего три слова:
Арсений Попов, фотограф: поиск
Щелчок — и перед ним, как на ладони, вся жизнь этого странного типа: дата и место рождения, рост и вес, знак зодиака, деятельность, ссылки на страницы в социальных сетях, факты из биографии, упоминания в разных проектах, примеры работ… Чуть поразмыслив, Антон открывает папку с фотографиями и тщательно рассматривает каждую. Через пару минут с недовольством приходится признать — Попов хорош.
Впрочем, Антон вряд ли будет из-за этого расстраиваться — ему ведь нужен хороший фотограф, верно? А, как выяснилось, Добровольский не соврал — у Арсения и правда прекрасное резюме. Он знает свое дело, умеет найти интересный ракурс и свет. Это интригует.
Но что-то все равно не так. Но что — непонятно.
Антон едва ли не час тратит на то, что роется в Интернете в поисках хотя бы какой-то информации об этом человеке, пытаясь понять, что именно его смущает — кроме характера Попова, конечно, — но безуспешно. Или Арсений так же хорош в стирании нежелательной информации из сети, как и Антон, или он чист.
А это явный пиздеж.
Антон откладывает ноутбук и массирует виски, потом смотрит в окно и воспроизводит в памяти лицо Попова. Нагловатая улыбка, блестящие глаза, будто бы в них вставили лампочки, нахальный наклон головы, руки, не держащиеся на одном месте. Яркий, эмоциональный, чувственный, взрывной.
От такого хочется держаться подальше.
Вздохнув, Антон шлепает босыми ногами на кухню, отправляет в рот печенье, делает глоток остывшего чая и прислоняется к стене, раздумывая над тем, лечь ли ему спать или продолжить-таки смотреть второй сезон «Страшных сказок». Завтра Павел попросил приехать к двенадцати, так что спать можно до десяти, а сейчас только начало первого…
Из раздумий выводит уведомление, пришедшее на мобильный. Разблокировав его, Антон лишь немного морщится — кто бы сомневался.
Арсений Попов прислал вам заявку в друзья.
Отклонив, Антон бросает телефон на кровать и поворачивается было к коридору, решив, что было бы неплохо принять ванну, но мобильный снова привлекает к себе внимание. Увидев незнакомый номер, Антон почему-то знает, кто звонит, оставляет телефон на столе и скрывается в ванной.
Антон знает Арсения меньше суток, а его уже слишком много.
Антон такое не любит. Антон быстро устает от людей, Антон не нуждается в друзьях, Антон предпочитает одиночество, Антон сам по себе. А Арсений настолько навязчиво лезет в его жизнь, что в горле встает ком.
Смывая с волос остатки краски и геля, Антон размышляет: может, он ошибся, согласившись принять этого парня на работу? Павел, правда, сказал, что других вариантов нет, но он наверняка бы что-то придумал. Да даже Сергей — да, Антон понял, что у него какие-то проблемы, но разве он бы не нашел время? Чушь, для него нашел бы.
Тщательно вытеревшись, Антон кутается в махровый халат, возвращается в комнату… Его взгляд сразу цепляется за вспыхивающий разными цветами огонек на телефоне.
да он блять издевается
Три звонка, сообщение, заявка в друзья Вконтакте, подписка в Инстаграме, несколько десятков лайков. Попову, видимо, тоже не спится.
Проигнорировав оповещения в социальных сетях, Антон открывает сообщение и пробегается по нему глазами.
Неизвестный
Я уверен в том, что ты не ответишь
на звонок и не примешь заявку в друзья,
но это не обязательно. Это так, для галочки,
так что не бойся, я не обижаюсь.
Если что, это мой постоянный номер, так что
можешь вбить его, чтобы не искать, если вдруг
что, хотя это вряд ли — ближайший год мы
практически постоянно будем вместе. Звучит
весело, не находишь?
Я знаю, что Паша просил тебя приехать завтра к
двенадцати, но я бы попросил тебя приехать
пораньше, чтобы у нас было время пообщаться.
Что думаешь по этому поводу? Как насчет
одиннадцати? Если хочешь, могу даже заехать
за тобой — мне по дороге.
Спокойной ночи, Антон, и до завтра.
сколько же в тебе энергии блять
За время чтения складка между бровей Антона пролегает шесть раз, а это больше, чем за весь обычный день. Антон очень сожалеет о том, что сказал этому человеку «да» — он не знает его и сутки, а уже так устал, что готов послать куда подальше. Но в глубине души Антон понимает — Добровольский не железный, и когда-нибудь он не выдержит очередную выходку Антона, и тот окажется без работы. А этого допустить никак нельзя.
Поэтому он терпит, подписывает номер Попова максимально лаконично — «Фотограф Арсений», — наблюдает за тем, как он появляется в списке контактов рядом с «Фотограф Сергей», ставит мобильный на беззвучный режим, включает будильник и падает на кровать.
И почему внутри сидит неприятное чувство, что навязчивость Арсения — это только цветочки?
***
Поправив пиджак и пригладив волосы, Арсений стучит костяшками пальцев по двери, слышит разрешение войти, и проходит внутрь, с улыбкой глядя на Павла, который с утра выглядит еще более уставшим, чем прошлым вечером.
— Доброе утро, — слепит его Арсений, пожимая худую руку Добровольского, и тот кивает, указывая на стул.
— Ты ранняя пташка, Попов.
— Я договорился встретиться с Антоном в одиннадцать, чтобы обсудить кое-как какие детали.
— Договорился? — брови Павла летят вверх. — То есть… Он согласился?
— Ну… — Арсений замирает, плохо понимая, о чем речь, — я написал ему сообщение, в котором попросил приехать пораньше, и…
— Но ответа не получил, верно? — устало усмехается Добровольский. — Ты зря приехал так рано — он будет к двенадцати. Ровно. Он никогда не опаздывает, это четко, но твоя просьба… Тебе еще многому предстоит научиться, Арсений.
— Можно просто «Арс», — предлагает тот. — Я, кстати, хотел об этом поговорить. Об Антоне. Я понимаю, что у меня нет никакого права указывать Вам, но… Я хотел бы высказать свое мнение, можно? — поймав нерешительный кивок, он продолжает: — Я не понимаю, почему вы все так носитесь с ним. Я знаю, да, что он уникальный, что многие хотят заполучить его для съемок, что он печатается в самых крутых журналах и открывает модные показы по всему миру, но… Он всего лишь мальчишка, мальчишка, который, к тому же, как я понял, полностью от Вас зависит. Как Вы можете пресмыкаться перед ним подобным образом?
— Если ты думаешь, что я не пытался вести себя иначе, то ты ошибаешься, — вздыхает Павел и устало трет переносицу. — Первое время нашего контракта я терпел его прихоти, потом пытался в мягкой форме объяснить, что не намерен прыгать перед ним на задних лапках, потом рискнул пригрозить увольнением и… Он сказал, что уходит. А я уже довольно давно держусь на плаву только за счет его и… Тогда пришлось согласиться на все его условия. С тех пор я не смею ему перечить.
— А он этим и пользуется.
— Разумеется. На шею сел и ножки свесил, — Добровольский откидывается на спинку кресла, облизывает тонкие губы и прикрывает глаза. — Честное слово, за эти годы я привык. Я уже не обращаю внимания. Лишь бы он был доволен, лишь бы фотографии покупались, лишь бы он пользовался популярностью и не давал мне загнуться. Все остальное я проглочу.
— Понятно, — протягивает Арсений, пожимает ему руку и выходит из кабинета, бормоча себе под нос: — А я нет.
***
Антон сидит в гримерке и терпеливо ждет, пока его приведут в порядок. Так как Добровольский еще не осветил, какие планы на этот день, никакой особенной косметики пока нет — только тональник, чтобы скрыть синяки под глазами и сгладить неровности лица, а также немного геля, чтобы уложить взъерошенные после ночи волосы.
Когда в дверях появляется Арсений, Антон и бровью не ведет, даже не думая здороваться, но выжидательно молчит, готовясь к претензиям о том, почему он не приехал к одиннадцати, почему не ответил на сообщение и десятки других «почему», от которых его мутит. Но вместо этого Арсений слепит его своей улыбкой через отражение в зеркале и возбужденно потирает ладони.
— Доброе утро, Антон. Готов работать? Паша сказал, что второе помещение сейчас свободно, и мы можем с тобой там расположиться. Я, так сказать, пристреляюсь, а у тебя появится возможность понять, как я работаю.
У Антона в голове слишком много мыслей, но лицо по-прежнему нейтрально. Он лишь слабо кивает, поднимается и выходит из гримерки, позволив Арсению открыть и придержать ему дверь. Все это делается так просто и легко, словно Арсения совершенно ничего не напрягает.
а вот меня как раз напрягает абсолютно все
Они идут к нужному помещению, и всю дорогу Арсений говорит без умолку: о своем прошлом месте работы, о смешных случаях на съемках, о разлитом утром кофе, о том, что ему нужна карта этого здания, иначе он рискует заблудиться.
У Антона болит голова и стучит в висках, но он молчит, запрещая себе даже кулаки сжать.
— Что ж, — Арсений в который раз за последние несколько минут потирает руки, пропускает Антона вперед, проверяет свет и камеру и подходит к Антону, привычно занявшему место на съемочной точке, — раздевайся.
Воздух выбивает из легких, и Антон едва успевает сохранить непроницаемое выражение лица. У него уходит на две секунды больше, чтобы ответить:
— Что?
— Я хочу посмотреть на тебя, — спокойно отвечает Попов, скрестив руки на груди. — Фотографии — это хороший источник информации, но мне нужно в живую все рассмотреть. Наиболее выгодные углы, наименее удачные стороны, изъяны и так далее…
он серьезно собирается искать во мне изъяны? он ебанутый
Антон медленно стягивает толстовку и футболку, ставит в сторону кроссовки, оставляет на стуле джинсы и замирает, впервые в жизни испытывая смущение перед фотографом. У него есть опыт даже в ню, но сейчас все настолько неловко, что так и хочется прикрыться. Арсений подходит слишком близко, рассматривая тело Антона так, словно он экспонат в музее, а потом вдруг поднимает руку и касается скулы Антона.
Кожу простреливает насквозь.
— Что ты делаешь? — только годы тренировок помогают Антону не заорать и не ударить Арсения. Тот даже бровью не ведет.
— Изучаю тебя, а что?
что за блядский невинный взгляд?!
— Ты должен был спросить разрешения.
— Правда? — выражение лица Арсения не меняется, он все так же спокойно смотрит прямо в глаза. — Но я уже начал, так что… — и снова ведет пальцами по острой скуле. Очерчивает подбородок, мягко ведет по лбу и носу, вынуждает чуть приоткрыть губы, давясь собственным сердцебиением, опускается ладонью ниже к ключицам, груди, минуя соски, спускается к выделяющимся ребрам и впалому животу, проводит большими пальцами по тазовым косточкам. — Развернись.
У Антона — белые точки перед глазами и дикое, буквально паническое желание пойти к Добровольскому прямо сейчас и сказать, что Арсений может идти нахуй в услугах Попова он больше не нуждается, но почему-то даже рта не может открыть.
Между тем поповские руки — чуть грубоватые, с шершавыми подушечками — путаются в зализанных гелем волосах, спускаются по шее, оглаживают лопатки, отсчитывают выпирающие позвонки, проходятся по выемке на копчике и чуть цепляют боксеры.
— Теперь руки.
Антон впервые чувствует себя марионеткой — послушно поворачивается и позволяет Арсению изучать свои плечи, локти, кисти, заключенные в десятки позвякивающих браслетов, и пальцы, касаясь колец и как-то интимно поглаживая ладони.
— Хороший мальчик, — выносит вердикт Арсений, отходя в сторону, а у Антона сворачивается желудок. Становится так мерзко и противно, словно его только что использовали. Словно его сравнили с животным. Такого у Антона не было никогда. — Ты красивый, — спокойно добавляет Арсений, и Антон поднимает голову, следя за тем, как Попов возится с фотоаппаратом, — но я уверен, что худоба делает твою красоту более блеклой, — вскидывает глаза и встречается взглядом с Антоном. — У тебя потрясающее тело, но ты настолько слеп, что портишь его.
— Это мое дело, — голос звенит, и Антон проглатывает что-то давно забытое. эмоции? — Твое дело — фотографировать, мое — хорошо выглядеть. Не советую тебе стирать границы.
— Ничего себе, оно разговаривает, — усмехается Арсений и складывает руки на груди. — Не переживай, парень, я не буду лечить тебе мозг — да и тебя тоже, — если ты не захочешь. Я просто высказал свое мнение, а там уже твое право — прислушаться ко мне или пропустить мимо ушей, как ты это обычно делаешь. А теперь — одевайся: нужно обсудить с Пашей кое-какие детали.
И Арсений выходит, оставив Антона наедине с услышанными словами. Это как взять не умеющего плавать человека, бросить его на глубину и уплыть — ты или выкручиваешься и спасаешь свою жизнь, или тонешь.
Сейчас Антон тонет, потому что построенное за столько времени спокойствие пускает по себе первую трещину. И если Антон что-нибудь не сделает, Арсений не остановится, пока не разобьет его.