- ПРИЗНАНИЕ БОССА -
Как только ты находишь в себе силы и уверенность в том, что будешь поступать плохо, находятся два варианта: или ты сразу же ложишься в могилу, или твоё время ещё не пришло. Второй вариант настолько сильно подставляет тебя, что ты начинаешь выть, ведь враг никак не хочет появляться на горизонте. Абсолютно не хочет. Он исчез, и тем самым судьба даёт тебе право остыть и всё осмыслить. Но появляются другие люди, которые тоже никак не реагируют на тебя и наставляют пистолет, напоминая, что если ты умрёшь, то все деньги будут возвращены обратно.
Да, именно так, Лазарро вместо себя оставил незнакомого для меня мужчину. И он явно из тех, кто никогда не прогнётся ни под кем, кроме Босса. И от одного его вида бросает в холодный пот. Высокий, накаченный с сотней татуировок и бесстрастным взглядом. Он даже на поводке держит меня так, словно я кусок дерьма, а не человек. Ему плевать, иду я или нет. Он тащит, как робот. Тащит меня на улицу под проливной дождь, где я полностью промокаю, и держит дуло пистолета у меня на затылке, пока я не сделаю свои дела у кустика. Ему дан приказ стрелять, но вряд ли меня убьют, просто покалечат. Поэтому я унизительно хожу с ним гулять раз в сутки по ночам, а потом вытираю сопли из-за простуды, которую всё же подхватила. Лихорадка. Озноб. Слабость. Желание постоянно спать. Всё это превращается в монотонные дни и хочется молить Бога, чтобы болезнь была смертельной, но нет. Кашель проходит сам, насморк тоже, голова проясняется, корм для собак становится едой, а вода тем, что приходится экономить.
Я сбилась со счёта, сколько уже дней нахожусь в клетке. Мне холодно. Погода становится ненастной, и зачастую идёт дождь. Пальцы не так болят, и я практически могу ими двигать. Мой тюремщик наливает воду утром, и по моим наблюдениям, он находится здесь постоянно. В доме. Или же ближе, где-то рядом с моей комнатой.
Стуча зубами от холода, не могу уснуть. Из распахнутых балконных дверей гудит ветер с сильными каплями дождя. Хоть вой ото льда, впивающегося в мою кожу. Я уверена, что не так уж на самом деле и холодно, но без движения, без нормальной еды, без одежды всё кажется куда хуже.
День сменяет ночь и так до бесконечности. Мои силы на исходе, а Лазарро не появляется. Никого нет. Открываю глаза в темноте и пытаюсь нащупать миску с кормом, но ничего не осталось. Совсем ничего, воды тоже нет. Не знаю, сколько уже прошло времени с того момента, как мой тюремщик исчез. Словно всё исчезло вокруг, оставив меня в убивающем одиночестве. Вой ветра, не греющее больше солнце, погода разгулялась не на шутку, словно издеваясь надо мной.
Тело пронзает от спазма, сцепляю зубы и терплю. Я то сплю, то бодрствую как в тумане. Я умираю. И я очень хочу в туалет.
— Эй... кто-нибудь здесь есть? Хоть кто-то? — слабым шёпотом зову я.
Никакого ответа.
Нахожу миску и немного подхватываю её пальцами, чтобы она упала на место. Звук такой громкий для меня, а для остальных бесследный. Никого... совсем никого. И вот теперь мне становится по-настоящему страшно.
Облизываю сухие губы, да и это не помогает. Я хочу в туалет. Безумно хочу в туалет, и больше не в силах терпеть. Мой мочевой пузырь болит. Всё болит. Когда-то мне не было стыдно за то, что я описалась, а сейчас безумно. Это свидетельствует, что я больше не могу контролировать своё тело. Пришла пора умолять.
— Кто-нибудь... воды. — Я снова падаю в темноту. От лужи подо мной становится ещё холоднее. Вонь мочи, пота, грязного тела вызывают тошноту, и меня рвёт желчью прямо на грудь. Я даже не могу остановить это. Больше не могу.
И когда я убеждаюсь в том, что это мой конец. Вот такой жалкий, то свет над головой включается, и я приоткрываю глаза.
— Вот, чёрт, я же забыл про тебя. Чёрт, видимо, отец был прав. Не стоило мне заводить питомца, — низкий смех ударяет меня по сердцу. Оно и так бьётся из последних сил, а теперь совсем на износ.
— Лави, какая ты грязная сучка. Ты что наделала здесь? Сколько тебя учить, что гадить можно только на улице. Плохая. Плохая. Дворняжка. Но ничего, я не устану тебя наказывать, пока ты не запомнишь мои правила. — Меня выдёргивают из клетки и швыряют на пол.
— Ай-яй-яй. Всё изгадила! Как так можно относиться к тому, что тебе дают? Грязная и безродная сука! — Лазарро хватает меня за волосы и куда-то тащит, а потом макает лицом прямо в мочу. Лужа практически высохла, но не настолько, чтобы я не ощутила эту протухшую вонь.
— Здесь гадить нельзя, поняла? Нельзя здесь гадить! Нельзя гадить!
Моя голова трещит от крика, а он ударяет моим лицом по поверхности клетки. Отпускает меня, и я безвольно падаю на пол.
Конечно, так я и поверила, что он забыл. Нет он никогда и ничего не забывает. Всё это было сделано специально, и Итан тоже не пришёл на помощь. Он попрощался со мной, а Симона... я даже не слышала с той самой ночи, как меня привезли сюда. Жив ли он? Я думаю, что Симон пытался сделать что-то для меня. Он единственный, кому я нравилась, и кто уважал меня. А Карл? Карл тоже не пришёл. Никто не пришёл...
— Ой, я, кажется, и покормить тебя забыл. И воды не оставили, пока мы развлекались. День Благодарения ведь! Я забыл. Ладно, отец, ты был охренеть, как прав. Мда, но в свою защиту я не люблю питомцев. Мне приятнее общаться с людьми. И у питомцев тоже может быть такая возможность. М-м-м, что скажешь, Лави? — Он поднимает меня за волосы и облокачивает о спинку кровати. Лазарро садится на корточки, изучая моё лицо.
— Кем тебе предпочтительнее быть? Сучкой Лави или Белоснежкой Босса? Конечно, есть условие. Чтобы вернуть себе моё расположение, тебе нужно всего лишь извиниться передо мной за свою ошибку. Извиниться за то, что ты была такой самоуверенной. Ты не справилась без меня. Ты больше не можешь жить без меня. Ты зависишь от меня так же, как и от воздуха. Ты полностью принадлежишь мне, и с этого момента будешь покорной шлюхой, как моя обожаемая Бруна. Ну как? Запомнила, что тебе нужно сделать? — Лазарро приподнимает моё лицо одним пальцем.
— Я слушаю. Что ты выберешь? Какая тропа теперь твоя? — растягивая слова, спрашивает он.
— Ты никому не нужна. О тебе все забыли. Абсолютно все. Твоя жизнь, в принципе, не имеет смысла, и именно я вношу в неё интерес. Никто о тебе больше не помнит. Ненужная сука, — добавляет с победной улыбкой.
Слабо усмехаюсь и прикрываю глаза, чтобы набраться сил. Его предложение не такое уж и плохое. И всё внутри меня орёт о моём спасении. Буквально всё требует унизиться перед ним и выжить.
— Ты никому не нужна...
— А кому нужен ты? — выдавливаю из себя хрип.
Его самодовольная улыбка сползает с лица.
— Кто любит или любил тебя?
— Ты должна ответить мне. Ответить так, как я хочу, — рычит он, хватая сильнее мой подбородок.
— Тебе могут завидовать. Тебя... могут бояться. Презирать... зависеть от тебя... ненавидеть...
— Заткнись! Отвечай на мои вопросы! — Дёргает меня за подбородок к себе.
— Но никто тебя не любил... никто. Поэтому ты и одинок. Поэтому ты так зациклен... на мне... на тепле... на искренности. Ты никогда... не знал этого. Ты был для всех ничтожеством. Ты никому не был нужен. И ты говоришь, что тебе... нравится это. Ложь... ты боишься...
— Закрой рот! Заткнись, по-хорошему предупреждаю!
— Тебе просто больше... ничего не осталось, как играть роль мужчины. Ты сам виноват... в своём одиночестве. Ты не мужчина... ублюдок... щенок. Ты виноват... не твои мать и отец... ты. Только ты...
— Заткнись, твою мать! — Он толкает меня вбок, и я падаю на клетку.
— Ты сама попросила. Сама. Сдохнешь по своей вине.
Поворачиваю голову и вижу, как он достаёт ремень из своих брюк.
— Вот оно. Твоя сила. Как же ты... её боготворишь. Только ты в ней одинок, и так будет всегда. Это не любовь. Насильно ты никогда не заставишь кого-то... любить тебя. Ты ничего не заслужил, кроме кары... небесной. Ты сам создал ад и считаешь себя князем тьмы. Ложь. Ты... ничтожество. Ты сдохнешь... один... один... Никто не подаст руку... один сдохнешь... Твоя сила... ничего... не будет значить. Ты сдохнешь... без любви... без тепла... А меня любили... многие любили... Карл любил... родители... Они не поступили так, как твои... Я для них значила много... Итан... Симон... Марта... Сэл... Лара... многие... Фабио... Анхель... Все они видели во мне... лучшее... не в тебе. Во мне... И ты сдохнешь... без них... пошёл ты, Босс, я не покорюсь тебе... даже после смерти... Я свободна... рождена такой... не твоя... свобода...
Собираю во рту последние слюни и плюю ему под ноги. Лицо Лазарро искажается от ярости. Оно даже белеет, как и губы. А я улыбаюсь ему.
— Ты проиграл... проиграл, и я проиграла... выиграла жизнь. Человеческое сердце. Душа. Свобода. Любовь. Это то, что нам не принадлежит... У тебя была сотня шансов... сотня... тысяча... ты упустил их. Но ты выбрал свою тропу... она не моя, и я тоже не твоя. Никогда не была... твоей... Я лишь манипулировала тобой... ненавидела тебя... Каждый поцелуй был ложью... для тебя. И мне так хорошо, что ты попался... на мою удочку... Сделать всё, чтобы ты увидел во мне свою мать... всё. Ласка. Искренность. Тепло. Забота... ты такой бедный мальчик, лишённый всего этого... жалкий... ничтожный... ублюдок. Никто и никогда не будет тебя любить... Вся суть человечества в любви... Богатый, а купить настоящие чувства... любовь не можешь... это не продаётся...ты проиграл свою жизнь... проиграл... как и я... Мы оба проиграли...
Мой голос полностью садится. Горло дерёт от сухости. Мышцы живота сводит. Руки слабеют, и я падаю лицом на пол.
— Ошибаешься, Лавиния Браун, свобода зависит от сильных мира сего. Я один из них. И я покажу тебе, что такое говорить со мной в подобном роде, — голос Лазарро дребезжит от эмоций. Я задела его. Сильно задела, но мне не жаль...
Беззвучно смеюсь и смотрю на него.
— Брошенный мальчик... без любви... одинокий, — одними губами говорю, но он всё читает по ним. Это окончательно выводит его из себя. Я ударила по его ранам, а он нанесёт мне смертельные.
Замахивается ремнём, который проходит по моим бёдрам. Втягиваю в себя воздух, дёргаясь, но очень слабо. Кожаный ремень обжигает мою окоченевшую кожу, и кровь начинает бегать под ней. Ещё один удар, и я кусаю губу до крови. Ремень попадает по ногам. Я забиваюсь чуть ли не под кровать от жуткой боли по ослабевшим костям и мышцам. Они просто не могут этого вынести.
— Умоляй о прощении! Умоляй! — Лазарро хватает меня за волосы и тащит на центр.
— Лучше... сдохну...
С криком он обрушивает на меня многочисленные удары. От их силы моё тело катается по полу. Ремень бьёт по плечам, животу, ногам, ступням, рукам. По всему, куда может добраться. Лазарро лупит меня так сильно, что я не могу дышать. Мои лёгкие сжимаются от боли, а глаза застилает кровавая пелена. Во рту привкус крови. И я чувствую, как она стекает из уголка губ. Нос тоже кровит из-за резко повысившегося давления в теле. А он лупит и лупит меня. Моя кожа каждый раз с огромной силой вспыхивает, выгибая мою безвольную душу в теле, ведь оно неподвижно. Оно просто не может даже немного противостоять. Моя слабость становится адом. Удары, от которых по инерции по телу проходит волна нещадной агонии. Тремор. Сердце бьётся в голове. Всё пульсирует от боли... всё. Я захлёбываюсь кровью и кислородом. Не могу больше глубоко вздохнуть. Лишь поверхностно. Слабо. Жалко.
Меня хватают за подбородок, а я глаз открыть не могу. Не двигаюсь. Растекаюсь, как желе и чувствую. Чувствую только боль и даже не в ранах и местах побоев, а в груди. Именно её сдавливает настолько сильно, что хочется молить о смерти. А умереть-то и не могу... не могу...
— Извиняйся! Приноси свои извинения мне! Извиняйся! — Он дёргает меня за подбородок, но если бы и могла ответить, то плюнула бы ему в лицо. Плюнула бы и не сожалела. Я ни в чём не виновата, кроме как в том, что не собираюсь прогибаться под ублюдком. Нет. Я умру с сохранённым собственным достоинством.
— Не хочешь, да? Характер свой показываешь. Ты запомнишь этот день. Он изменит тебя снова, и откроешь глаза ты уже другой, Белоснежка. Моей. Абсолютно моей. Я только начал доказывать тебе, кому ты принадлежишь, — шипит мне в лицо, но словно где-то далеко. Как будто уши набиты ватой. Я особо ничего не слышу, но я в сознании, и он знает об этом. Знает, потому что град ударов вновь начинает свою дьявольскую пляску на моём теле. Они падают на меня и падают. Моя кожа становится дубовой. Больно настолько, что ничего хуже я не знала раньше. Сейчас я вижу всю силу Лазарро... всю... ощущаю на себе. Всю обиду его. Это чёртова обида из-за отказа... обида оттого, что я не стала его игрушкой. Не стала его рабыней. Не стала его. А когда-то готова была добровольно пойти на это... так давно...
Меня волочат по полу и бросают на что-то мягкое передней частью тела, но я сразу же сползаю. Меня держат за горло, прижимая лицо к постели... да... это она... пахнет так...
Мои трусики, грязные и вонючие, опускаются до колен, и внутри я вою. Я не умоляю его остановиться. Не умоляю заткнуться. Не умоляю о прощении. Я вою оттого, что это унизительно.
Боль разрывает меня на части. Его член и есть боль. Он вошёл в анальное отверстие с сильным давлением. Таким сильным, что из уголка моих глаз скатывается слеза. Я не могу кричать. Не могу шептать. Не могу защищаться, пока он трахает меня анально. Дерёт. И я уверена, что до крови. Моей крови. Ему нравилось быть первым во многом... нравилась моя кровь... только сейчас она стала примесью боли и потери всего. Моё тело дёргается от каждого толчка. Ему сложно трахать меня так, но он это делает, а я в сознании. Чёрт возьми, я в сознании! И в нём мне больно! В нём я кричу! Ору! Дерусь! Кусаюсь! Обвиняю в насилии! Это не возбуждает, это раздирает. Это разрушает. Это унижает. Это ломает на части.
Я теряю связь со временем. Мне кажется, что насилие продолжается очень долго. Очень. Боль не прекращает пульсировать в анальном отверстии с каждым его толчком. Он сжимает мне горло. Душит меня, заставляет мои лёгкие сжиматься и визжать от нехватки кислорода. Я медленно угасаю... и в момент, когда уже рассчитываю на смерть, его рука разжимается. Он что-то говорит, но я не слышу. Кричит, а я слышу крик боли в голове. Он бьёт меня снова и снова, а я просто превращаюсь в кусок мяса, которое насилуют.
Меня отпускают, а я всё сдохнуть не могу. Скатываюсь и падаю на пол. Кажется, что я вся превращаюсь в пульсирующую огненную реку, по которой катятся боль и пытка из непрекращающихся мук тела. Меня тащат за волосы, безвольную, избитую, слабую, умирающую, изнасилованную. Кровь течёт. Моя кровь. Она попадает на губы. Она вытекает из анального отверстия вместе с его спермой. Она покрывает моё тело, как и побои.
— Плохие суки живут на улице. — С этими словами, которые я улавливаю, меня швыряют на мокрую траву, и она так хорошо охлаждает каждую рану.
Я не двигаюсь. Лежу там, где меня бросили, и рвано дышу приоткрытыми, потрескавшимися губами. В меня что-то кидают. Это больно бьёт по виску, вызывая секундный застой сердечного ритма, а потом он вновь резко возрастает.
То ли от всплеска адреналина из-за пережитого, то ли я бессмертная, мне удаётся немного приоткрыть тяжёлые веки. Капли дождя падают на зелёную лужайку. Они смывают с меня кровь, охлаждают следы от побоев. Они очищают меня и уверяют, что я не грязная... я человек. Всего лишь человек, который никогда не сможет пойти против стихии. А другой человек решил, что он и есть эта стихия.
У меня не шевелятся ни руки, ни ноги, ни пальцы. Я сквозь приоткрытые глаза смотрю и больше ничего не вижу. Так и лежу. Жертва ли? Нет. Я тоже могла многое изменить, но не сделала этого, потому что не считала, что он это заслужил. Не заслужил прощения, ласки, добра и чувств. Нет... они должны быть выстраданы одними и теми же людьми. Они и есть круги ада, по которым нас водят с каждым более или менее значимым человеком. Увы, я гуляю по ним слишком часто, чтобы бояться последствий.
Страх ослабевает от постоянной жестокости. Он исчезает и ломает твоё сознание. Тебе больше просто не страшно умирать или жить. Не страшно говорить то, что тебе вздумается. Не страшно уходить. Но страшно чувствовать. Страшно прощать. Страшно любить... не тех.
