Признание Босса

Прошлое никогда тебя не отпустит, пока ты дышишь им. Ты ждёшь его. Грезишь о нём. Тебе кажется, что раньше было лучше. Только это всё иллюзия сравнения. Жизнь двигается дальше, и да, больше ты не скрываешь от себя, что делаешь всё ради того, чтобы не забыть прошлое. Не забыть боль и гордость за себя. Не забыть яркие краски и мрачные смерти. Не забыть, ведь это стало для тебя главным в твоей судьбе. Настолько важным, что ты боишься, если забудешь, то вновь превратишься в жалкое подобие личности, о которую все вытирают ноги. Да, именно страх нас удерживает от освобождения. Страх быть ненужной и потерять свою значимость, слиться с сотней похожих лиц. Страх забытья.

Из-за посылки и воспоминай о Карле, Марте, Итане, Симоне и даже Лазарро, я не смогла уснуть. Только закрывала глаза, как видела их, и всё заканчивалось лицом Лазарро, измазанным в крови, в его крике, в его требованиях и моём разбившемся доверии к его обещаниям. Конечно, спать в таком состоянии невозможно.

Спустившись вниз, отмечаю, что посуда помыта, и еды со вчерашнего ужина не осталось. Мне горько понимать, что никто не вспомнил о моём дне рождения, и даже я сама. Ладно я, у меня были причины, а они все? Папу я тоже оправдаю, он выматывается, а в его пожилом возрасте забывчивость — это нормально. Другим нет дела до меня и не было никогда.

— Да... да, почему ты звонишь так рано? Начало шестого только.

Замираю, услышав возмущённый шёпот сестры. Прячусь за стену и прижимаюсь к ней. Она входит в кухню и ставит чайник на плиту.

— Я всё сделала так, как ты и просил. Она была у врача. Она позавчера туда ездила, — приглушённо говорит Сьюзи.

Так, мне это уже не нравится.

— Как не была? Я клянусь, что она ездила в Лондон. Её не было дома.

Сестра затихает, слушая собеседника.

— Я помню, но думала, что она была там. Хорошо... хорошо, я поняла. Я сама привезу её. Сама, чтобы такого больше не повторилось. Я помню... всё помню.

В голосе сестры чётко различаю страх.

— Я извиняюсь за ошибку. Я лично привезу её туда. И хочу уточнить, когда я это сделаю, долг моего мужа будет прощён, и нам вернут дом, да?

Закатываю глаза и качаю головой. Конечно. Не просто так она примчалась сюда и практически переехала. Да что уж там, Сьюзи не без причины поселилась в доме и настаивала на приёме у врача. Она просто бездомная, как и мой брат. Они приехали туда, где их приютят, каждый по своей задумке, и поэтому им нужен этот дом. Теперь всё понятно, сестра кому-то решила меня продать. И этот кто-то, наверное, носит имя Ренато. Я была права, он не оставит всё так, как есть. Он придёт за мной. Самое неприятное, что мне даже не противно от того, что сделала сестра. Я подозревала подобное и не шокирована, но вновь предупреждена.

Когда она заканчивает разговор, то я жду некоторое время и выхожу из своего укрытия, подавляя зевок.

— Привет. Ты готовишь завтрак, это очень мило с твоей стороны, — улыбаясь ей, открываю шкафчик и достаю кружку.

Сестра испепеляет меня взглядом, сжимая в руке мобильный.

— Ты была у врача? — резко спрашивает она.

— Ага, было интересно. Я здорова, — отвечаю, пожимая плечами, и насыпаю кофе в кружку.

— Ты врёшь. Ни у кого ты не была. Мне только что звонили и сказали, что ты пропустила приём! — нервно выкрикивает она.

— Что у вас опять за споры? — недовольно спрашивает папа, входя в кухню и оглядывая нас.

— Твоя любимая дочь где-то шлялась целый день! Она подставила меня! Она больна и не ходила к врачу, который ей нужен! — кричит Сьюзи.

— Лавиния, милая, мы же договаривались, — устало вздыхает папа.

— Я была у врача, но у того, которого выбрала сама. Я предпочитаю сама платить за своё здоровье. Поэтому какие ко мне претензии? В Лондоне тысяча психотерапевтов, и я воспользовалась рейтингом на сайте подбора специалистов, — спокойно пожимаю плечами, помешивая сахар в кофе.

— Она врёт...

— Сьюзи, Лавиния уже достаточно взрослая, чтобы следить за своим здоровьем. Если она захотела пойти к тому врачу, которому доверяет, то это её право. Главное, чтобы она была в порядке, — мягко перебивает сестру отец.

— Но... но... я же договорилась. Мне никто не вернёт этих денег. Мне только предложили перенести приём, когда нам удобно. Папочка, это очень квалифицированный врач, я сама к нему обращалась по личным вопросам, и он за один сеанс мне помог. А как мы все могли заметить, то Лавинии требуется помощь. Её врач не справился, и вчера за столом она вела себя безобразно. Она угрожала нам. Ножом и ядом. Неужели, ты не слышал? — возмущается Сьюзи.

— Кто? Я? Боже мой, дорогая, кажется, это тебе нужен психотерапевт, если ты воспринимаешь слова людей, как угрозы. Это ведь опасно. Не дай бог, ты поранишь своих мальчиков, если посчитаешь, что их игрушки тебе тоже угрожают. К примеру, танки или пистолеты. Именно пистолеты, вдруг ты увидишь в них реальное оружие. Господи, видимо, твоё прошлое всё ещё не отпустило сознание. И именно тебе поможет этот приём, а я на свой уже сходила. Мне прописали покой и любовь моей семьи, — язвительно улыбаясь, делаю глоток кофе.

— Видишь, дорогая, всё решилось. И тебе, правда, лучше самой обратиться к специалисту. Наша Лавиния никогда бы так не поступила, и вы первые обидели её вчера. Она так много для нас делает. Она сердце нашей семьи, Сьюзи. Какой вкусный был вчера ужин, а вино я сотню лет не пил. И не забывай, что она до сих пор мучается от акклиматизации. Ведь Америка — это не ближний свет. Лавиния здорова, но насчёт тебя я сомневаюсь. Последуй совету Лавинии, доченька, и не ругайтесь. Я поехал на работу. Люблю вас, — папа целует меня в щёку и улыбается сестре, кипящей от ярости.

— И я люблю тебя. Хорошего дня и жду дома, как всегда. За маму не волнуйся, я же здесь, — пою я.

Мы провожаем взглядами отца, и едва он закрывает дверь, как сестра выставляет палец вперёд, надвигаясь на меня.

— Ты. Изворотливая, наглая сука. Я тебя за шкирку потащу туда, поняла? Я тебе не прощу этот спектакль. Отец безоговорочно верит тебе, но я покажу ему, какой падалью ты стала. Я сдам тебя в клинику, и там ты будешь гнить... — её шипение наполняет пространство маленькой кухни. Продолжая улыбаться ей, хватаю нож из металлического стаканчика, стоящего на раковине, и резко толкаю её спиной к холодильнику. Остриё прижимается к её горлу.

— Лавиния... — испуганно выдыхает она.

— Ещё один приказ, и я тебя порежу. Я буду делать это медленно, наслаждаясь видом твоей крови стекающей по коже. Я буду вспоминать каждый день, когда ты наглела со мной и с родителями. Только повысь на меня голос, и я найду сотню способов тебя похоронить, — переворачиваю нож и провожу им по её щеке, наслаждаясь животным страхом в её глазах.

— Поняла меня, сестрёнка? — выплёвываю ей в лицо.

— Да... да... прости... я... да...

— Вот и хорошо. Мы же семья, мы должны поддерживать друг друга, а тебе и, правда, нужна помощь. Шлюхами не рождаются ими становятся добровольно. Ты даже воняешь, как шлюха, а я их достаточно видела. Шлюхи долго не живут, ими пользуются, пока есть выгода. Но твои часики тикают, сестрёнка, не ускоряй время, — целую воздух между нами и отхожу от неё. Кладу нож обратно и делаю глоток кофе.

— Ах да, забыла ещё один сущий пустяк. Передай своему заказчику или кому ты там денег должна, что если я ему нужна, то пусть придёт сам ко мне. Я буду ждать его. Я всегда рада переговорам и очередному ублюдку, которому так хочется прикоснуться ко мне. Видишь, вся суть в важности человека, не в его настоящем, а в его прошлом. А моё стало таким весомым. Пойду отдохну пару часов, а ты приготовь завтрак, будь хорошей дочерью и сестрой. Люблю тебя, Сьюзи, — ехидно дарю ей ещё одну улыбку и поднимаюсь к себе.

Но мою улыбку отрезает, как только я оказываюсь в своей спальне. Что же это за врач такой или же это ловушка, в которую я должна была угодить по душевной доброте своего родственника? Да, мне интересно, но без оружия я туда не пойду. И вряд ли пойду, вообще. Тот, кому я нужна, придёт сам. Пусть задницей пошевелит, приложит хоть немного усилий, чтобы добраться до меня.

Ренато.

И всё же меня волнует, знал ли Лазарро о том, кто был моим заказчиком? Если знал, то почему не предупредил? А может быть, его предложение было именно поэтому?

Я вспоминаю тот день. Я живу им. Ощущаю его прикосновения. Вижу эту боль в своём сердце. Я слышу его голос и помню о своём решении. Я не жалею, но скучаю по запретному, криминальному миру, а не по Боссу.

Весь день никто даже не приставал ко мне. Сестра точно рассказала брату, и он, вернувшись, избегал встречи со мной. Они постоянно шушукаются у меня за спиной, красноречиво смотрят на мой затылок, пока я вожусь с мамой и читаю ей в гостиной. Они не подходят к ней, словно она никто. А мама слаба, и ещё у неё появились провалы в памяти. Зачастую она не узнаёт меня, но как сказал папа, а ему лечащий врач, то это побочный эффект тех лекарств, которые ей необходимы. Меня это сильно волнует. Очень сильно. Лекарства должны помогать, но никак не ухудшать её состояние. Папа приходит домой всегда уставший, немного ест и ложится спать. Рутина, в которой я лишь наблюдаю и жду, того кто так хотел меня увидеть. Но никто не приходит, сестра и брат становятся тише и зачастую где-то пропадают. На удивление, Брайан впервые, за всё моё пребывание здесь и спустя две недели после того инцидента с сестрой в кухне, принёс деньги. Он так кичится ими, так разглагольствует о том, что нужно работать, и смотрит на меня, спокойно попивающую вино на кровавые деньги Лазарро. Да, я всё же воспользовалась ими. Имею право. Я отдала ему всё. Влюбилась в него. Я прощала его. И это лишь малое, что он мог мне дать. Я всё ещё думаю о нём, особенно в одиночестве. Я думаю о многом. О том, что он делает, и кто теперь в его разуме. О том, кому он открыл свои тайны, и что вызывает улыбку на его лице. Я много думаю о нём, слишком много для женщины, которая его ненавидит за предательство её веры.

Дни текут, ничем не отличаясь от предыдущих, и мне это не нравится. Сестра и брат стали какими-то независимыми, и у них появились деньги. Хорошие деньги. Но откуда? Я пока не догадалась. Я слежу за ними только в доме, потому что оставить маму на беременную корову это всё равно, что подписать ей смертный приговор. Но их поведение меня настораживает. Они даже продукты покупают. Брат так, вообще, украшения для своей коровы, а для отца банку пива, которое он в жизни никогда не пил.

— Так не может продолжаться. Она уже практически ничего не ест. Её постоянно тошнит, — напряжённо шепчу папе, смотря на маму.

— Милая, так и должно быть. Врач ведь...

— Мне плевать, что он говорит. Её нужно показать другому специалисту в более презентабельной клинике. Это необходимо. Я многое прочла в интернете, и эти лекарства имеют наркотический эффект. Их нельзя принимать столько времени, понимаешь? А ей не меняют лечение. На форумах пишут, что после таблеток становится лучше, а ей только хуже, — резко перебиваю его.

— Нашла чему доверять, Лавиния. Многое могут писать, но врачи не просто так получают зарплату. Они учились и много, чтобы лечить людей. Они спасли её, — недовольно отрезает отец.

— Но это глупо ждать, когда будет какой-то эффект. Время ожиданий прошло, должен быть результат. Его нет. Нужно хотя бы пройти обследование и проверить её состояние у другого врача. Нужно учитывать разные мнения. Это ведь хуже не сделает, пап. Просто покажем её и убедимся, что всё идёт хорошо. Прошу, ради моего успокоения. Мне страшно, что столько сил впустую. Не хочу, чтобы потом нас поставили перед фактом, и ничего другого не останется, как только наблюдать за тем, как она умирает. Не для этого я от столького отказалась, чтобы хоронить её. Я требую, пап, чтобы мы её отвезли в хорошую клинику и там провели обследование, — решительно произношу.

Он с сомнением бросает взгляд то на меня, то на бледную и высохшую маму.

— Ей может стать хуже из-за твоих подозрений, Лавиния. Нас предупреждали, что транспортировать её без необходимости не следует...

— Господи, пап, сейчас как раз то самое время. Она не встала сама ни разу за прошедшие четыре дня. Она бодрствует по десять минут и засыпает снова. Её дыхание тяжёлое, сердечные ритмы нарушены. Вдруг у неё что-то другое? Вдруг это сердце? Нужно проверить. Не волнуйся, все расходы я возьму на себя. Мы проверим её полностью, проведём обследование и вовремя найдём причины её состояния. Она умирает, пап. Неужели, ты не видишь? — спрашиваю, злобно передёргивая плечами.

— Я понимаю, что ты за неё волнуешься, доченька. Но и я тоже. Я опасаюсь, что мы... мы... ошиблись. Если я что-то упустил? На мне будет грех... я... не могу признаться в этой вине перед вами, — с горечью в голосе говорит папа, хватаясь за голову, и падает на стул.

— Пап, — опускаюсь перед ним на колени и беру его сухие и мозолистые руки в свои. Он с такой болью и печалью смотрит на меня, что моё ледяное сердце трещит по швам.

— Послушай. В прошлый раз мы сделали всё, что могли. Сейчас мы не должны опускать руки. Нужно бороться дальше. Мы уже знаем, что нас может ждать, поэтому время — это ценность в нашем случае. Мы должны пробовать, она ещё молода. У неё есть все шансы. Но мама не может нам подсказать, где у неё болит сейчас. Это наша забота. И мы справимся. Я договорюсь насчёт обследования. Найду лучшую клинику в Лондоне, и мы отвезём её туда. Если они скажут, что всё хорошо, и это нормально в её случае, то мы продолжим лечение. Если нет, то будем уже думать по факту. Но ей хуже, папа. Ей очень плохо. Она умрёт не из-за болезни, а от истощения организма. Ей требуются какие-то капельницы и витамины. Хотя бы поверхностное лечение, чтобы она начала опять ходить и узнавать нас. Она не узнаёт ни тебя, ни меня. Ты же сам знаешь, что это так. Не бойся, я с тобой. Я всегда с тобой мысленно, — убеждая его, сжимаю его руки, с надеждой вглядываясь в его глаза.

Папа вздыхает всей грудью и переводит взгляд на кровать.

— А, может быть, не стоит бороться, Лавиния?

— Что? — шокировано выдыхаю.

— Я долго думал, долго... очень долго, у меня было много времени, чтобы подумать, доченька. Пока тебя не было, моё сердце так болело. Безумно. Я стыдился того, что тебе пришлось перечеркнуть все свои заслуги из-за нас. Ты улетела от нас в другую страну, к новым людям, и я словно... простился с тобой навсегда. Сухие сообщения, деньги... не нужны мне они. Я люблю тебя, свою потрясающую, добрую и искреннюю девочку, в которой живёт моя душа. Я не хочу тебя терять, Лавиния. Не могу потерять тебя. Ты ведь мне ближе всех. Я поступил, как трус, обменяв тебя на возможность продлить долгие и мучительные дни. Не знаю, но я должен поступить, как отец, а не как мужчина, который уже давно потерял любимую женщину. Это не она.

— Папа, — мои глаза наполняются слезами. В моей груди всё горит огнём от понимания, что они были не правы. Мой отец имеет доброе сердце. Он не продавал меня, я сама это сделала и перекладывать вину на него нельзя.

— Я сейчас жесток в твоих глазах. Я сам себя ненавижу за то, что приходится делать такой выбор. Но я не потеряю тебя снова, Лавиния. Я знаю... чувствую, что если ты улетишь опять, уйдёшь из нашего дома, то больше никогда тебя не увижу. Америка изменила тебя, ты стала чужой нам, но в тебе течёт моя кровь. Ты моя девочка, и я не отдам тебя этому миру. Не отдам. Если нужно для этого отдать жизнь твоей мамы, то мне придётся это сделать...

— Нет. Нет, что ты говоришь, пап? — мотаю головой в ужасе от его выводов.

— Я свободная личность. Если я и уеду, то вернусь к тебе. Не нужно жертвовать мамой, потому что тогда ты поймёшь, что жертвы бессмысленны. Они ничего не стоят. Нужно бороться за жизнь. Нужно изо всех сил это делать. Хороших людей так мало, папа. Хороших и честных. Добрых и искренних. Везде боль и ненависть, которые заполонили сердца людей. И единственное, ради чего стоит жить, это такие люди, как вы с мамой, папа. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Ты прав, я изменилась, но это лишь подарило мне силы. Силы, чтобы бороться за вас, и я не опущу руки. Не позволю себе этой трусости. Поэтому мы вытащим маму из дерьма. Клянусь, любым способом я это сделаю. Я не для того столько прошла, чтобы теперь потерять вас. Никаких жертв. Никогда больше. Невинные не умрут, пусть дохнут ублюдки, которым плевать на ваши души. Пусть их убивают, но не вас. Это моё последнее слово. — Резко поднимаюсь на ноги.

— Лавиния...

— Нет. Я сказала — нет. Ты не сдашься. Ты учил меня, что если ударяют по щеке, то нужно подставить вторую, но идти дальше. Вперёд, а не назад. Мы не вернёмся в ад. Никогда больше. Никогда. Я всё устрою, а ты возьми себя в руки. Мы живы. А раз живы, то обязаны двигаться, иначе умрём. Мама любила жизнь. Она хотела жить, и я дам ей это. Мне неважна цена. Я отдам всё для того, чтобы люди, которые вложили в моё сердце умение прощать и любить, как можно дольше учили этому других. — Выхожу за дверь и тихо закрываю её. Мои кулаки непроизвольно сжимаются, а в крови появляется сталь. Я никогда не сдавалась. Я менялась, зачастую неправильно останавливаясь. И когда я это сделала, меня чуть не убили. Нельзя стоять на месте. Нельзя ставить жизнь на «паузу». Хватит. Пришло моё время, и пора взять всё в свои руки. Я не для того просрала своё прошлое и продала всё, что было у меня. Не для того рисковала и бежала из клетки, чтобы сейчас принять данность бездействия и плыть по течению. Нет, только не в моей жизни.