18
На улице стало более оживлённо: ездили машины и ходили люди. Большинство ресторанов, закрытых в дневные часы, готовилось к приёму гостей. Я свернул налево на Пфаррер-Гриммштрассе и подошёл ко входу в пиццерию, готовясь увидеть спокойную и уютную атмосферу заведения и представляя, как приятно будет съесть большой кусок какой-нибудь пиццы и выпить горячий шоколад, прямо как в старые добрые времена с Тоби. Открыв дверь, я ужаснулся количеству народа.
"Что у них здесь происходит?"
Повсюду, куда ни глянь, детские коляски, матери и отцы, пожилые пары. В одной из колясок безутешно заливался плачем младенец. В светлом и большом зале стоял шум и гам, разбавленный лёгкой итальянской музыкой. Всё это отражалось от отделанных красивой фактурной кирпичной кладкой стен и гладкого, выложенного мозаичной плиткой пола. Столпотворение заставило меня застыть в нерешительности, и я уже начал жалеть о своём решении зайти сюда. Это место не в моём вкусе, точно. Я, как и утончённый Хуго, любил спокойную атмосферу, в которой можно было расслабиться, спрятаться от городской суеты и шума улиц, и где воздух был бы наполнен ароматами кофе и выпечки. Обстановка могла быть не такой крутой, как в том кафе в Га-Па, а в меню могли бы быть та же пицца и картошка фри, но ни в коем случае ничего с чесноком и базиликом, от сильного запаха которых у меня прямо сейчас свело желудок.
Не увидев ни одного свободного места, я прошёл мимо нескольких занятых лайтбоксов, подошёл к длинной очереди в кассу и поднял голову к цифровому меню, чтобы взять хотя бы что-то на вынос. Пробежав взглядом перечень пицц в меню, я ахнул при виде цен. При ценнике в 20 евро за один слайс все пришедшие явно были настроены перекусить с размахом. Я ещё раз оглядел зал, мужчин и женщин, сидящих на кожаных красных диванчиках с прямоугольными столиками, пытаясь составить представление о том, какого рода публика сюда ходит. Но ничего из ряда вон не заметил, видимо, здесь просто вкусно готовили, и это того стоило.
Простояв в очереди ещё пару минут, я пришёл к решению, что лучше, пожалуй, уйти, иначе бабушкины деньги кончатся в два счёта. Я уже готов был развернуться и отправиться в книжный, как вдруг на глаза мне попался металлический стеллаж справа от меня, наполненный яркими, привлекающими внимание листовками с надписью "Работа у нас". Вытащив одну, я быстро просмотрел список вакансий и, увидев пометку "Одобрено Jugendamt", почувствовал, как в груди взволнованно забилось сердце. Это означало, что пиццерия брала на работу несовершеннолетних. Внимательно читая условия для тех, кому исполнилось минимум 16 лет, я скривил лицо от того, что требовалось согласие родителей. Не хотелось бы звонить матери или отцу, но в целом пока всё выглядело приемлемо. Работать придётся восемь часов в день и только в будни, но не дольше чем до десяти вечера, часовой обеденный перерыв, различные нормы, зарплата... Улыбка растянула мои губы от вполне реальной перспективы иметь свои собственные деньги.
- Заказывайте.
Я вскинул голову, и моя улыбка погасла, как свеча на ветру.
Второй раз за день я столкнулся с парнем с леденцом. Мой взгляд автоматически опустился на бейджик на его красной форменной рубашке, и я прочитал красиво выведенное имя "Габриэль".
Парень хмыкнул, ожидая моего ответа.
Я растерянно моргнул, бросил взгляд на листовку и отошёл от кассы, устремляясь к выходу.
- Ты куда? - услышал я удивлённый возглас.
Затем этот же голос быстро и громко произнёс что-то на итальянском языке, но я не был уверен, что это было адресовано мне.
Открыв тяжёлую стеклянную дверь, я вышел на вечернюю морозную улицу с сильно бьющимся сердцем и ощущением, как будто весь мир снова был против меня. Пихнув листовку в мусорку и отойдя на пару метров, я полез в карман куртки за сигаретами.
- Что он там делал? - произнёс я, открывая пачку.
- А что, по-твоему, я там делал?
Испугавшись, я резко обернулся, чуть не выронив сигарету из рук.
Этот парень по имени Габриэль стоял напротив - в красной распахнутой куртке с логотипом пиццерии. Чёрные глаза, чуть сощуренные, в который раз изучающе смотрели на меня. Мимо нас прошла женщина с тяжёлой сумкой на плече и с телефоном в руке. Снежинки, пролетающие перед экраном, на мгновение вспыхивали крошечными искрами, ловя и отражая этот искусственный свет. Она подняла голову и улыбнулась мне, я не имел ни малейшего представления, кто она такая, но женщина шагала быстро, словно опаздывала. За несколько секунд, на которые я отвлёкся, рассматривая мимолётные созвездия из снежинок и лёгкую улыбку, брюнет успел приблизиться ко мне и, как будто специально, демонстрируя своё физическое превосходство, расправил широкие плечи. Я был невысоким для парня. Метр шестьдесят восемь, а он не ниже метра девяноста. Ужасная несправедливость.
- Привет, bello*.
- Что тебе надо от меня? - с вызовом спросил я, будто не слыша его слов.
- Ничего мне не надо, - ответил брюнет, как будто сглаживая конфликт, которого не было.
Мне следовало бы уйти, но я не мог. Оцепенел, застыл на месте. И снова с незажжённой сигаретой в руке. Какое-то дежавю. Неожиданно парень сделал ещё один шаг и аккуратным движением, немало удивившим меня, поправил слегка сползшую мне на глаза вязаную шапку. Жест, присущий скорее странному Якобу Линденау, чем такому крутому парню.
- Я Габи.
Этот жест и тон заставили меня поднять голову. Брюнет не отрываясь смотрел на меня, но не в глаза. Его взгляд был устремлён на мои губы. Мы находились так близко, что могли бы поцеловаться. Габи ухмыльнулся и приподнял пирсингованную бровь, как будто прочитал мои мысли. Я почувствовал, как горят мои щёки, и быстро отвёл взгляд, не понимая, как теперь выпутываться. Каждая наша встреча с ним оказывалась какой-то идиотской. До короткостриженого никто меня никогда не толкал и не обзывал в школьных коридорах. Наверное, многих пугал Тоби. Они знали, что он мог дать сдачи за нас обоих. Может, я склонен к резким оценкам людей и этот Габи не похож на своего друга-засранца? А если похож?
Заскользив взглядом по высоким скулам брюнета, я задержался на трёх маленьких гвоздиках в его ухе, прежде чем...
- Я хочу наконец узнать твоё имя. Пока от твоего взгляда кровь в моих жилах окончательно не заледенела, - наконец нарушил молчание Габи.
Я поджал губы и на мгновение растерялся.
- Якоб... Линденау.
Необъяснимое, невидимое ощущение между нами сгустилось и загудело, как воздух во время грозы. Встревоженный этим, я отступил и растерянно посмотрел вокруг, вспоминая, в какой, чёрт возьми, стороне дом моего вечно недовольного деда.
- Идём, Якоб Линденау, расскажешь, кем ты хочешь у нас работать, - проговорил парень с непонятной настойчивостью.
Я застыл в напряжении, стараясь придумать хоть какую-то отговорку, но Габи не дал, крепко схватив меня за плечо, как будто боялся, что я убегу. Затем он открыл дверь и не очень-то вежливо пихнул меня обратно в шумный зал пиццерии, который поглотил нас, как венерина мухоловка. Наверное, его грубое поведение должно было обидеть меня, но я не почувствовал себя обиженным. Лучше пусть ведёт себя так, чем так, как несколько секунд назад, когда поправлял мою шапку. Мне хотелось, чтобы этот парень был равнодушен ко мне, настолько, насколько я пытался не реагировать на него.
Несколько минут спустя я уже сидел в светлом кабинете на мягком кресле и смотрел на хрупкую женщину за большим столом в удивительно маленьких очках без оправы, рядом с которой стоял Габи, и жалел, что не остался на улице.
Это бежевое кожаное кресло, по правде говоря, лишь добавляло ситуации неловкости. Усевшись, я как будто оказался в сдобном тесте, в котором увязал. Мои согнутые колени очутились где-то уже в районе головы, когда, ёрзая, я попытался устроиться поудобнее, не привлекая излишнего внимания отвратительным скрипом обивки. Но чем больше я копошился, тем больше кресло-монстр поглощало меня.
- Это Якоб, mamma**. Он мой друг и хочет работать у нас... - Габи вопросительно посмотрел на меня.
- Э-э-э... официантом?! - то ли спросил, то ли ответил я, смотря на них.
- Официантом, - уверенно повторил он и вновь взглянул на мать.
Его голос был полон спокойствия, словно он медитировал. Но в нём чувствовалась новая нотка, от которой становилось не по себе, - лёгкая нотка уважения. Якоб Линденау никогда не говорил таким тоном со своей матерью.
Женщина, которой было за сорок, посмотрела на меня поверх очков и начала ритмично постукивать ручкой по рабочему столу, словно у неё начался тремор. Чёрные волосы, подстриженные в аккуратный боб, чёрные глаза, высокие скулы, кривоватые губы, саркастичная ухмылка. У Габи её гены. На ней была великолепная кремовая блузка, в вырезе которой виднелся золотой кулон на цепочке.
Она ещё пару минут изучала моё лицо, мелкими глотками прихлёбывая кофе, словно искала скрытый мотив, затем произнесла с лёгким акцентом:
- И как давно ты дружишь с моим сыном?
Нервно сжав руки на коленях, я робко улыбнулся ей и посмотрел на Габи. Тот молчал. Чёрт!
- Фрау...
- Кариа, - подсказала она.
- Фрау Кариа, дело в том, что...
- Mamma, smettila di interrogarlo. Gli devo la mia vita,*** - перебил меня Габи и слегка растянул губы в слабое подобие улыбки.
Нервно поёрзав в недрах кресла, я почувствовал, что по спине уже бежит пот от того, что я не снял куртку.
- Lo sguardo azzurro di lui è come un alba d'inverno... - произнёс Габи и встретился со мной взглядом, затем неловко потёр пальцем бровь и закончил фразу: - ... bellisimo, ma freddo e lontano.****
Я посмотрел на него с осуждением.
"Какого фига? Невежливо говорить на итальянском, когда в разговоре участвуют те, кто его не понимает".
Фрау Кариа со звоном поставила чашку и завертела головой, глядя то на меня, то на сына. Я смотрел на них, и меня переполняли вопросы. Его мать выглядела удивлённой, он выглядел спокойным.
"Интересно, что он только что ей сказал? Думаю, мне бы это не понравилось, но прозвучало красиво".
Фрау Кариа ничего не ответила сыну, просто устремила на меня взгляд. И меня почему-то сильно взволновало то, о чём она думала, как будто фраза Габи заставила её ещё внимательнее присмотреться ко мне. Я не привык, чтобы меня так откровенно оценивали, поэтому отвёл взгляд на белые стены, на которых, за исключением одной фотографии большой семьи на фоне красивого дома, ничего не висело, затем покосился на Габи, который невозмутимо, как статуя, стоял рядом с матерью.
- E adesso ti piace?***** - задумчиво произнесла фрау Кариа.
Мне кажется, в её интонации я услышал нотки тона деда, когда тот, протягивая мне прихватку, спросил, держал ли я что-то, кроме карандаша в руке.
"Это плохо".
Я потёр потные ладони о бёдра.
Габи ответил матери тихим смешком, который странно отозвался у меня в животе.
- Concentrati sugli studi, figlio, l'amore può aspettare,****** - проговорила она, не сводя с сына взгляда.
"Что, переводить сегодня мне никто не собирается?"
Я напрягся от её слов. Очень резкий переход от спокойной интонации к серьёзной. Я уже не знал, что и думать. Особенно в этом ярко освещённом кабинете, в котором я не мог расслабиться.
"Интересно, на собеседованиях все ощущают себя как в комнате допросов?"
Я прогнал эту мысль из головы, когда снова раздался голос фрау Кариа:
- Хорошо, Якоб. Две недели уборщик, потом, может быть, официант. Габриэль, отправь его к Симоне, пусть всё сделает как надо.
- Спасибо, - уныло поблагодарил я и еле выбрался из кресла.
Почему-то радость от того, что меня взяли на работу, не появилась.
- Помни, что я сказала, - строго проговорила женщина, глядя на сына.
- Grazie, mamma, sei un tesoro.*******
На губах фрау Кариа расцвела тёплая улыбка, и мне стало ясно, что Габи умеет вить верёвки из матери или привык диктовать свои условия, или чёрт его знает, что он ей сказал про меня.
Взяв у симпатичной молодой женщины по имени Симона образец разрешения на работу от законного представителя, которое я должен предоставить в срочном порядке, я получил красную форменную рубашку, на размер больше, чёрную кепку, чёрные кроксы и кучу указаний и наставлений о моей будущей работе, к которой я приступал уже завтра с трёх тридцати. Симона мелодичным голосом бодро и быстро рассказывала мне о том, что и как мне нужно будет убирать в зале для гостей, в туалетных комнатах, о правилах сортировки отходов, о том, что делать с мусором после смены. У меня голова шла кругом. Я ходил за ней и беспрерывно кивал на её быструю речь и жестикуляцию. Пока мы передвигались по залу, я столкнулся взглядом с Габи, который вновь стоял за кассой. Он ответил мне ухмылкой, и я почувствовал, как краснею. Сам не понимаю, почему я так смущался перед ним. Закончив со мной, Симона произнесла:
- Если будешь опаздывать, фрау Кариа будет рвать и метать.
Я вышел через чёрный вход, ощущая лёгкую нервную дрожь во всём теле. Откуда-то из переулка донеслись громкие голоса, кажется, пьяные, трудно было сказать.
- Где ты живёшь? - небрежно раздалось за моей спиной.
Обернувшись, я смотрел, как Габи закуривал сигарету и выпускал дым в тёмное небо. В свете фонаря, горящего над козырьком, он казался старше меня на несколько лет.
- Недалеко.
Он оглядел меня с головы до ног.
- Значит, сам дойдёшь?
Я был в таком шоке, что не сразу обрёл дар речи.
- Да, я... спасибо... за всё. Пока.
Габи не ответил, но подарил мне саркастичную улыбку, которая красиво смотрелась на его кривоватых губах и которая всю дорогу до дома почему-то стояла у меня перед глазами.
Вернувшись в дом, который не был моим домом, по улице, которая не была моей улицей, поздоровавшись с дедом, который как будто не ощущал себя моим дедом, я поднялся в свою комнату, которая не была моей комнатой, и, закрыв дверь, кажется, наконец-то выдохнул.
------------------------------
*bello (итал.) - красавчик.
** Mamma( итал.) - мама.
*** Mamma, smettila di interrogarlo. Gli devo la mia vita (итал.) - Мама, прекрати допрос. Я обязан ему своей жизнью.
**** Lo sguardo azzurro di lui è come un alba d'inverno... bellisimo, ma freddo e lontano (итал.) - Его голубой взгляд словно зимнее утро... прекрасно, но холодно и далеко.
*****E adesso ti piace? (итал.) - И теперь он тебе нравится?
******Concentrati sugli studi, figlio, l'amore può aspettare (итал.) - Сосредоточься на учёбе, сынок, любовь может подождать.
*******Grazie, mamma, sei un tesoro (итал.) - Спасибо, мама, ты сокровище.