19
Меняя постельное бельё на диване в гостиной, я с нарастающей паникой следил, как толстая такса суетилась возле моих ног.
- Не вздумай, - предупредил я.
Она продолжала вертеться, как будто меня рядом не было, поэтому я как можно быстрее попытался наступить на свои носки, но не успел, собака ловко подхватила один в зубы и тут же начала резко дёргать головой.
- Нехороший ты пёс, герр Сосиска. Совсем нехороший, - произнёс я и протянул руку, чтобы вытащить украденное из пасти.
Пёс, у которого не было имени, был сама невозмутимость: он спокойно разжал челюсти и вернул мне теперь уже бесформенный, обслюнявленный носок.
- А! Ну конечно! А я гадал, как скоро ты покажешь мне свои умения. Молодец!
Такса тихо, угрожающе зарычала на меня и запрыгнула на диван, ясно показывая, чей он был до того, как здесь появился я.
Достав мобильный, я сфотографировал изувеченный носок и, направляясь в ванную, напечатал сообщение Тоби:
"Это полная жопа. Он меня ненавидит".
Ответ пришёл через несколько секунд:
"Ты живёшь с ним всего неделю, тряпка! Что устроит твой дед, когда пройдёт месяц?"
Я засмеялся, отправил другу ржущий смайлик и шумно вдохнул лекарство из баллончика.
Запихнув грязное бельё в бак стиральной машины, я несколько минут читал на упаковке капсул необходимое мне количество для стирки. Не хотелось ошибиться или сделать что-нибудь, отчего дед снова посмотрит на меня как на идиота. Запустив стиральную машину, я немного постоял на всякий случай, а затем отправился на кухню.
За завтраком я сообщил деду о том, что теперь буду поздно возвращаться. Лишь в пятницу, когда у меня занятия в арт-студии и не будет работы в пиццерии, я буду относительно свободным. Пока я рассказывал почему, он аккуратно намазывал на хлеб паштет и сурово хмурился, затем повернулся и посмотрел через плечо на часы на стене. Дед сидел напротив меня в своём бежевом, тёплом и уютном свитере, который надевал чаще других, и казался сердитым, словно ребёнок, слушающий надоедливого родителя.
Я посмотрел на такую же недовольную собаку, устроившуюся возле его ног, и широко улыбнулся.
- Что? - строго спросил старик.
С трудом подавив улыбку, я не ответил.
"Этот человек и его пёс слишком стараются выглядеть суровыми и неприступными".
Воцарилось уже привычное молчание. Я встал, налил себе большую кружку кофе и понёс к кухонному окну, откуда открывался вид на улицу и соседние дома. Мои голые ступни коснулись прохладной плитки под окном, и по коже побежали мурашки. Я опустил взгляд, рассматривая густой золотистый оттенок солнечного света, который лёг на мои ноги, выше, у подоконника, он переходил в прозрачный, почти голубой, а к центру окна становился персиковым. Лучи красиво дробились на гранях стоявшего в углу окна широкого хрустального блюда с давно засохшим дрезденским штолленом, который я не рискнул попробовать. В моём правом наушнике тихо играла музыка, левый лежал в кармане, а дед спокойно и размеренно размешивал сахар в чашке с успокаивающим отзвуком опыта и мудрости. Спустя несколько минут раздумий я засунул второй наушник в карман и снова сел за стол.
- Прошу прощения, что мешаю тебе завтракать, дедушка, но ты не мог бы подписать моё разрешение на работу?
Дед предсказуемо молчал, а я под это молчание начал сооружать себе сэндвич с ветчиной и сыром. Старик снова посмотрел на часы на стене. Они показывали без пяти девять.
- Я не имею на это права, проси свою мать, - наконец пробормотал он и облегчённо вздохнул, когда во входную дверь кто-то позвонил. - А теперь иди в школу. Мне нужно работать.
Я не питал особых надежд, но всё равно огорчился. Голос деда звучал резко, но, кажется, на меня это уже не производило никакого эффекта. Первые несколько дней я был, конечно, не в себе, держался робко и неуверенно, осознавая, что своим присутствием стеснял его, но сейчас мне придало уверенности то, что я нашёл работу и уж точно не буду выглядеть в его глазах ребёнком или обузой.
- Сегодня день профориентации, я не пойду, потому что... - начал объяснять я.
Он, не слушая, вытер губы салфеткой, сделал глоток кофе и не спеша встал, затем направился в гостиную и скрылся из виду.
- ...потому что я уже знаю, чего хочу, - тихо закончил я и прислушался к его шагам, пока они не затихли.
Откусив большой кусок от сэндвича, я остановил взгляд на пустой чашке деда. Нежный фарфор, но с таким заметным изъяном - небольшим сколом у самого края, где глазурь обнажила чистую основу. Я откусил ещё, внимательно изучая эту маленькую трагедию совершенства... но голос, который последовал за негромким открыванием двери, заставил меня застыть.
- Здравствуйте, герр Тильманс.
- Привет, Габриэль.
- Ничего, что я перенёс наше занятие на утро? У нас в школе день профориентации, я решил, что не пойду.
Моё сердце вдруг повело себя необычно. Оно как-то странно затрепетало.
- Так даже лучше. Проходи, - раздался голос деда.
Я вскочил с места и аккуратно выглянул в гостиную. Не знал, что дед преподаёт дома. До этого момента никто к нам не приходил, или я просто не заставал его учеников. Я наблюдал за тем, как Габи слушал старика, стоя у фортепиано - серьёзный, внимательный, снова стильно одетый, - и гадал, как так вышло, что он оказался его учеником. В голосе деда Эрнста не было ни капли привычной мне резкости, только прямолинейное указание, что и как Габи должен будет делать.
Неожиданно мы втроём услышали, как в моём кармане зазвонил телефон.
"Твою мать..."
Вытащив его, я посмотрел на экран и сбросил вызов, затем, подумав, медленно вошёл в гостиную и направился к лестнице, стараясь не обращать внимания на взгляды, обращённые в мою сторону. Мне было безумно неловко от того, что я помешал их уроку. Ступив на лестницу, я на несколько секунд встретился глазами с Габи, чтобы оценить его реакцию, но, видимо, он хорошо умел скрывать эмоции. Парень не был удивлён нашей встречей. Поймав на себе его взгляд, я почувствовал, как щёки залил румянец, а внутри меня растекалось что-то приятное. И я точно этого не хотел.
Мы не разрывали зрительный контакт, пока дед продолжал что-то говорить монотонным голосом. Ещё никогда в моей жизни взгляд не был столь эффективен в общении. Он выражал откровенную заинтересованность.
"Может быть, ему хочется найти друга? Может, он тоже один из немногих и похож на меня, чья социальная дистанция - осознанный выбор? Бред. У него наверняка куча друзей и поклонниц".
Мне не хотелось думать о том, что это что-то иное, что начинало происходить между нами. По правде говоря, я бы предпочёл, чтобы он не смотрел на меня так, как всегда смотрел Август. От Габи шла схожая, но всё-таки другая энергетика.
С сильно бьющимся сердцем я закрыл дверь своей комнаты и прислонился к ней спиной.
"Кажется, Якоб, ты реагируешь на этого парня больше, чем хочешь признавать".
Перезвонив бабушке, я рассказал ей новость о том, что устроился на работу, и о том, что мне срочно нужно разрешение от опекуна. Как же мне хотелось, чтобы скорее наступил июль и с ним мой день рождения, который избавил бы меня от подобных сложностей раз и навсегда.
Моя фрау Линденау была обрадована и обеспокоена одновременно. Её волновало то, что я буду сильно уставать. Ещё я испытал вселенское облегчение оттого, что мать через доверенность у нотариуса временно передала бабуле определённые полномочия, когда я уехал. Бабушка обещала сегодня же узнать, входило ли это согласие в её полномочия. И если мне повезёт, то прямо в пятницу, когда я не буду работать, сразу после занятий в арт-студии я отправлюсь Га-Па и она всё мне подпишет. Моё сердце застучало где-то в горле от одной мысли о том, что я снова окажусь в доме анатома, но у меня не было другого выхода.
Закончив разговор, я услышал необычные громкие, ровные звуки и тихонько приоткрыл дверь. Я колебался несколько секунд, но всё же спустился на одну ступеньку вниз, желая взглянуть на то, как играет Габи, а главное - что.
Изящный, с прямой спиной, он сидел на одной длинной банкетке рядом с дедом. Тот быстро перебирал длинными пальцами по клавишам, чётко отыгрывая аккордовую сетку. Левая рука старика отбивала мощную басовую линию, а правая - размытые септаккорды. И вдруг Габи тоже заскользил пальцами по клавиатуре. Мелодия сначала плавно лилась и представляла собой простые повторения, чувственные, медленные, совсем неспешные. Я заворожённо слушал эти риффы, которые неожиданно ударили с напором и тут же снова растянулись в грустные блюзовые звуки. Мелодия взлетела вверх, рассыпалась и снова собралась в чёткий ритм.
"Охренеть! Джаз!"
С восторгом слушая их, я был очарован чистой энергией совместной игры с потрясающим гармоническим рядом. Я готов был услышать от Габи заезженную "К Элизе" Бетховена, которую Тоби, пока осваивал, возненавидел всей душой, несмотря на простоту и очарование этой пьески. Но точно не диссидентскую, сексуальную, волнующую и провокационную музыку!
"Мой двоюродный дед - джазовый пианист".
Эта мысль была ошеломляющей. Крутой парень и недовольный старик, играющие джаз в гостиной этого дома, были полны секретов. Я чувствовал себя взбудораженным и сбитым с толку, эмоции перемешались, будто их взбили в блендере на высокой скорости.
В конце мелодии Габи пробежал вверх-вниз по клавиатуре, извлекая потрясающие ноты. Шикарная импровизация, восторженная и дерзкая свобода.
Я рванул обратно в комнату за рюкзаком, пока они не начали играть новую мелодию. Потому что всё равно не собирался до начала работы сидеть дома, а теперь мешать своим присутствием деду и Габи тоже не очень-то хотелось.
Надев шапку и повесив рюкзак на плечо, я вышел из дома и быстро зашагал по улице, как будто мне было куда идти. А на самом деле я два часа гулял по Мариенплац и ближайшим улицам, вдыхая прохладный воздух и пряча от холода руки в карманах. В отличие от Гармиш-Партенкирхена и Ганновера, в Мюнхене было ветрено. Я даже не представлял себе, насколько беспощадным, ледяным и свирепым может быть ветер. Он раскачивал флаги на фасадах и загнал утреннее солнце в свинцовые тучи, которые обещали новую порцию осточертевшего снега, вдобавок он постоянно заставлял горожан идти с низко опущенной головой.
Я медленно брёл, а миллионы людей вокруг меня жили своей жизнью: шли на работу, учёбу, ругались, мирились, радовались, грустили, влюблялись или расставались. Миллионы судеб, протекающих параллельно моей. Прогуливаясь по Альтштадт-Лехелю и разглядывая витрины ресторанов и крутых гастропабов с припаркованными рядом огромными и дорогими машинами - шикарные места, где мне не хватило бы и на стакан воды, не говоря уже о нормальном перекусе, я прислушивался к городу. Звуки пронизывали воздух, куда-то спешили люди, ревели моторы, хлопали двери. Вдали послышался вой полицейской сирены. Мюнхен всё ещё казался мне чужим и враждебным.
Я проехал одну остановку на автобусе до книжного магазина Hugendubel и за то время, что ходил там, успел купить несколько книг по скидочной цене в десять евро. По правде говоря, я устал тянуть время. Мне не хотелось возвращаться в одиночество своей маленькой комнаты в доме деда, поэтому на работе я оказался на полтора часа раньше и в непонятном настроении. Первой причиной этому было то, что бабушка всё-таки имела право подписать разрешение. Её звонок и обрадовал меня, и вогнал в лёгкую нервозность одновременно. Я еду в Га-Па. Переполненный этой нервозностью, я мыл пол в туалете пиццерии уже целую вечность, и мне казалось, что я проведу там ещё не один час. Вторая причина нервничать была немного проще: вся компания Габи, включая его самого, сидела в самом уютном месте в зале, в углу, у большого окна, и весело общалась. Наверное, у Габи был выходной. Сунув швабру в ведро, я всё-таки вышел из туалета, понимая, что веду себя слишком глупо, к тому же кому-то из посетителей могло показаться странным моё поведение. Этого ещё не хватало.
В воздухе стоял густой аромат еды. Кое-где за столами в зале сидели мужчины и женщины, обезличенные в это преимущественно школьное время. Не глядя в сторону, где сидела шумная компания, я прошёл мимо лайтбоксов, но споткнулся, так что едва не растянулся на полу. Остановившись около освободившегося столика, я взял в руки тряпку и, делая вид, что протираю его глянцевую белую поверхность, искоса посмотрел на этих парней и девушек. Кажется, никто на меня не смотрел, и там даже прибавилась ещё пара человек...
- Эй, можно вас?
Я обернулся от стола, который слишком старательно вытирал.
На меня смотрел короткостриженый засранец.
- Какая встреча! Я тебя в кепке не узнал, - он растянул губы в ухмылке. - Слушай, а если дать тебе поднос, ты ведь и заказ принести сможешь? Или ты слишком глубоко в себе, ми-и-лый?
Он засмеялся, а я на секунду замер.
- Заткнись, Йенс, - откуда-то взявшийся Габи встал рядом со мной, так близко, что наши тела соприкоснулись, и наградил друга тычком под рёбра.
Я обернулся. Вид у него был такой, будто он готов поддержать шутку засранца, но сам думает о том, сколько у того мозгов.
- А что такого? - короткостриженый неуклюже потёр рёбра, явно от слишком слабого удара, чтобы почувствовать боль. - Ты сам так про него говорил.
Я с силой прикусил губы. Мне хотелось ударить этого Йенса, потому что он говорил то, что не было правдой, не могло быть правдой.
Габи нахмурился, а затем наклонился ко мне и попытался заглянуть под козырёк моей кепки. Я поднял взгляд и увидел на его губах извиняющуюся, кривоватую улыбку, которая не касалась чёрных глаз.
- Я помешал тебе утром, Якоб? - тихо спросил Габи. - Ты так быстро ушёл из дома.
Он смотрел на меня, ожидая ответа, мне нечего было сказать. Я бросил взгляд на его длинные пальцы, вспомнил, какую музыку они могли рождать на старом фортепиано деда. Моя магия очередной раз обрушилась, а у меня не было сил её восстановить. Я взялся за ручку тележки и, обойдя обоих парней, покатил её в сторону помещения для персонала.
Когда я вернулся с работы, в доме было уже темно, только в комнате деда тихо работал телевизор, который замолчал, как только я закрыл входную дверь. Такса вышла проверить, кто пришёл, но на самом деле это был лишь предлог, чтобы отправиться на кухню поесть.
Я сидел за столом в своей комнате, уперев локти в потёртую столешницу. Телефон на столе показывал двенадцать ночи, то есть я сидел так уже сорок минут. Тишина в комнате была абсолютной, лишь моё хрипловатое дыхание нарушало её. Перед моими глазами был лёгкий карандашный набросок мужского лица.
Моё внимание привлекли звуки: летящая за окном снежная крупа превратилась в дождь, который начал отстукивать монотонные, частые удары капель по подоконнику.
Снег и вода...
Мне всегда нравились контрасты: сладкое и солёное, искусственное освещение и ночь без луны, классическая музыка и тяжёлый рок, чёрно-белые фильмы и современные спецэффекты, реализм и абстракционизм. Всеми фибрами души я восхищался простыми природными чудесами: градиентами цветочного лепестка, узорами и переливами перьев птиц и крыльев насекомых, мраморностью раковин моллюсков, разводами или микроскопическими штрихами древесины и льда, пылью и каплями воды, создающими сложную игру света и тени. Я видел магию там, где другие видели лишь привычные глазу вещи. Но магия неизбежно растворялась, и я возвращался в мир, где вещи и люди были погружены лишь в сероватый туман. И я не понимал, для чего это заложено во мне. Может быть, это просто дефект, помещённый в меня при рождении? Интересно, что хуже для человека? Жить, как тля, без цели, кроме потребления, или быть бабочкой с её трансформацией, любознательностью и уникальным узором на крыльях?
Я грустно вздохнул. Карандаш вновь забегал по листу: шурх, шурх, шурх...
Через несколько минут моя рука остановилась. В наброске отчётливо угадывались знакомые жёсткие черты.
"Зачем ты снова хочешь увидеть эти серьёзные карие глаза, Якоб?"
Глаза, которые смотрели так, словно я был чем-то, что необходимо изучать, наблюдать, тщательно рассматривать. Плавные движения моей руки медленно повторяли этот взгляд - внимательный, пристальный, серьёзный, который я всегда ощущал почти как прикосновение к коже. Взгляд, который не раз задерживался на моих губах...
Мне стало дурно от этих мыслей.
Карандаш в моей руке остановился, замер, прижатый к листу.
Нужен воздух. Срочно. Я резко встал, бросил карандаш и подошёл к окну. Открыв его настежь, я сел на подоконник и начал жадно хватать ртом воздух, не обращая внимания на холод и снег, превращающийся в дождь, который всё так же безжалостно барабанил с тёмного неба. Я вытянул руку под капли дождя и закрыл глаза.
Сомневаюсь, что вынесу, если встречу его в Га-Па. Думаю, и Августу не понравится увидеться с одноразовой вещью, которой я оказался для него. В моём воображении всё это выглядело драматичнее некуда.
"Всё будет нормально".
Я внушал себе это снова и снова весь день, но упрямое сердце меня не слышало. Спрыгнув с подоконника, я закрыл окно. Затем, подойдя к столу, взял в руки рисунок и аккуратно его надорвал, поначалу медленно и нерешительно, потом с трепетной смелостью, прямо поперёк лица Августа. Дальше я уже не мог остановиться. Я рвал и рвал, пока клочки не стали такими крошечными, что разорвать их дальше было уже невозможно. Собрав кучку обрывков, изорванных клочьев лица того, кто причинил мне боль, я выкинул их в мусорку под столом.
Телефон издал писк, но мой немигающий взгляд был устремлён на пакет из Га-Па, который лежал слева от меня, там, куда я его давно положил. Нужно сделать цветок, чтобы пакет исчез из этой комнаты.
"Что ж, пожалуй, у меня появился шанс вернуть Хуго Овервегу то, что он попросил. В конце концов, он заплатил за это всё", - подумал я, вытаскивая на стол и смотря в раздумье на содержимое пакета.