16
Мы вошли внутрь, я снял куртку и встряхнул её, пытаясь очистить от налипшего на неё снега, и... тут же весь этот снег обрушился на голову слишком толстой таксы, медвежьей походкой вышедшей нам навстречу из глубины дома. Она глухо зарычала на меня, но была остановлена ледяным взглядом хозяина.
- Прости, дедушка, и ты... - растерянно пробормотал я, глядя на собаку. - Я не нарочно, это всё моя куртка...
- Ничего страшного, этой старой вредине почти ничего не досталось. И потом, снег - это не самое худшее испытание, не так ли?
Несколько очень долгих минут дед пристально изучал меня. Последний раз, когда он видел Якоба Линденау, тот ещё был фанатом белого медвежонка Ларса и мармелада со вкусом кока-колы. Было в этом что-то странное. Шутка в том, что я до сих пор не знал, чем моя мать заслужила его неприязнь. Возможно ли в таком случае прямо спросить его об этом?
Какой-нибудь Карл Густав Юнг назвал бы нашу встречу синхроничностью, а я назову её пинком от Вселенной. Сейчас морщинистое лицо старика было маской молчаливого терпения, как будто теперь он был вынужден жить с умственно отсталым ребёнком. Взглянув ему в глаза, я мысленно отругал себя за то, что доставлял всем вокруг столько хлопот. На долю секунды из своего укрытия выглянул мой тщательно запрятанный стыд, но этого хватило, чтобы мои щёки покраснели. Стаскивая ботинки, я старался собраться с мыслями, напрягая свой измученный, кругом виноватый рассудок. Мне надо научиться не обращать на это внимания, в конце концов, до экзаменов не так уж и долго.
Сняв свой черный дафлкот и не говоря ни слова, старик исчез в доме, чтобы вскоре вернуться.
- Ты мне кажешься достаточно большим, чтобы самому разобраться с едой, а мне нужно работать. Держи, - дед протянул мне ярко-красную прихватку.
Я удивлённо принял "подношение".
- Вытащить через пятнадцать минут.
- Что вытащить? - не понял я.
- Хочется думать, что за свои семнадцать лет ты держал в руке не только карандаш и кисть?
- Э-э-э...
Старик громко выдохнул и сдвинул брови.
- После звукового сигнала откроешь духовку. Знаешь, как она выглядит?
Я кивнул, недоумевая, почему он считает меня полным идиотом, но, прежде чем в моей голове созрел ответ, дед Эрнст продолжил:
- И ещё... составишь список продуктов, на которые у тебя аллергия, и название своего лекарства от астмы.
Он медленно развернулся и пошёл в гостиную.
- Дедушка, тебе не надо опекать меня, - быстро проговорил я, едва поспевая за его широким шагом.
Дед Эрнст резко остановился, так что я чуть не врезался в его спину, и обернулся:
- Неужели? Тогда что случилось с тобой несколько дней назад, мальчик?
- Ничего страшного... правда... Я всего лишь умер на тридцать одну секунду.
Старик удивлённо поднял бровь, может быть, задаваясь вопросом, как такое вообще могло случиться.
- У меня всё замечательно. Я себя прекрасно чувствую, и вообще всё у меня прекрасно.
Он прищурился. Потом кивнул. Только и всего. Никаких вопросов. Никаких заверений, что всё будет хорошо, и прочей словесной фигни, ни улыбки, подбадривающей меня, ни мягкого взгляда не последовало. Он вёл себя так, словно в этом и правда не было ничего необычного.
"Наверное, - подумал я, - так оно и было, но для нормальных людей".
Между нами возникло напряжённое молчание, становясь почти осязаемым. Казалось, даже воздух стал тяжёлым и гнетущим. Странно, оказывается, молчание может быть таким неприятным, почти невыносимым. Оно постоянно присутствовало в моей жизни, являлось неотъемлемой частью моего существования, я просто не любил пустые фразы ради заполнения неловких пауз. А сейчас было до странного неуютно.
Быстро оглядевшись, я оценил обстановку вокруг. Если существовало какое-то правило, предписывающее, как должен выглядеть дом угрюмого и нелюдимого старика, то передо мной был его образец. Это был чистейший дом, где каждый предмет и каждая вещь знали своё место. Всё было отделано в светло- и тёмно-коричневых тонах. Стены, полы, мебель будто со страниц журнала по классическому немецкому фахверху. Такса, прогуливающаяся по прихожей в нашу сторону, тоже была коричневая, словно её покрасили в тон интерьера. В доме пахло кофе, корицей и ещё чем-то вкусным. И тут я увидел в самой тёмной части гостиной болезненно знакомые очертания. Это было пианино.
- Ты играешь? - с волнением в голосе спросил я.
Моё дыхание участилось, сердце в груди заколотилось сильнее, когда я переложил прихватку в левую руку, сделав несколько быстрых шагов, подошёл к инструменту и, не спрашивая разрешения, правой рукой прикоснулся к чёрной полировке. Тут и там на ней были крошечные сколы, тёмные паутинки царапин, которые я медленно обводил кончиками пальцев. По боковой панели шёл едва заметный волнистый узор шпона - благородный, живой рисунок древесных волокон, похожий на старинную гравюру. Мне нестерпимо захотелось открыть крышку и коснуться клавиш. Я почти ощущал, как в моём мозгу играет воображаемая музыка, а в душе живо откликнулись все фортепианные треки Jacco Wynia, а ещё лучше попросить деда сыграть что-то в реальности.
С восторженной улыбкой я обернулся к старику, но напоролся на ледяные голубые глаза, которые пристально следили за мной.
"Он, наверное, думает, я больной", - пронеслось у меня в голове, и я, словно обжёгшись, отдёрнул руку и стёр улыбку с лица.
Дед ещё больше нахмурился.
Мне вдруг пришло в голову, что я абсолютно ничего не знал об этом человеке: ни чем он зарабатывает на жизнь, ни насколько он старше бабушки, ни почему он живёт один.
- Ты пианист? - спросил я.
В ответ седые брови старика совсем сошлись на переносице, и я тут же заметил его сходство с моей Фрау Линденау. Занятно... Такое выражение лица можно было наблюдать у неё, когда она сдерживала очередной порыв нравоучения.
Я тут же заставил себя говорить ровнее и дружелюбнее.
- У меня есть друг, его зовут Тоби. Он играет... так вот... это так удивительно, потому что он обладает эмоциональной чуткостью гусеницы и...
- Ты много болтаешь, - перебил дед.
Мне показалось, он заметил вспышку разочарования в моих глазах, ещё и робкий, нервный жест, которым я убрал волосы за ухо. Конечно, я не ждал, что он погладит меня по голове и скажет, что я хороший парень и он очень рад видеть меня у себя дома. Может, именно такие нежности я слышал от бабушки, но от него точно не дождусь.
- Здесь всегда тихо, - после небольшой паузы произнёс он. - Во всяком случае, так было, пока ты не появился здесь. Хочешь ещё что-то рассказать или позволишь мне пойти закончить мою работу?
Сейчас, стоя в абсолютно чужом доме и глядя в чужие глаза двоюродного деда, я всё понимал. С кристальной ясностью. Никто не был бы рад такому.
- Хорошо. Я буду молчать. Я не идиот и прекрасно понимаю, что нельзя нарушать чьи-то устои, даже если жизнь тебя проучила и запихнула непонятно куда, и всё такое.
Я засунул руки в карманы и добавил:
- Красивая у тебя собака...
Старик удивлённо замер и бросил взгляд на старую толстую таксу, которая внимательно слушала наш диалог и чья форма напоминала сардельку на ножках.
- Кухня там, - двумя словами и характерным жестом дед прекратил наш разговор и, отвернувшись от меня, направился к лестнице на второй этаж.
Повернувшись в сторону кухни и потянув воздух носом, я украдкой вздохнул, потому что с детства любил запахи уюта и спокойной размеренной жизни, которой у меня никогда не было - ни до, ни после.
На просторной светлой кухне было чисто и опрятно. Слишком чисто. Стерильно. От запаха овощного супа с лапшой мой рот сразу наполнился слюной. Я подошёл к духовке и, приоткрыв дверцу, заглянул внутрь. Там была большая прямоугольная форма с ржаным хлебом, и я тут же представил похрустывание этой аппетитной корочки. Закрыв духовку, я вернулся в гостиную. Мне всё ещё было немного не по себе от угрюмого деда Эрнста, но я с любопытством ещё раз огляделся по сторонам. Дом внутри оказался гораздо больше, чем можно было предположить снаружи. Я восхитился книжными полками, простирающимися от пола до потолка, непринуждённой простотой и уютом мебели.
Приблизившись к окну и посмотрев на зимнюю улицу, я в который раз попытался осознать своё состояние. После Ганновера меня словно случайно поместили не туда, и я понятия не имел, как совершил такую ошибку с Ауверсом. Как бы это нелепо ни звучало, но этот человек - вор. Он присвоил моё сердце себе и ничего не дал взамен. Хотя и не должен был. То, что я сам, как наивный дурак, уверовал во что-то, - только мои проблемы.
Нет, я не был убит горем и не мучился от того, что никогда больше не увижу этого человека, - напротив, я чувствовал себя странным образом спокойно.
"Если я сделаю тебе немного больно, ты простишь меня?"
При этом воспоминании что-то обожгло мои веки.
"Я прощу тебя".
Я поморгал ресницами, заставляя воспоминание рассеяться. Думать о том, что произошло в Га-Па, я больше не хотел. Мне нужно было освободиться от этих мыслей.
За окном прекратился мелкий снег, и теперь светило зимнее солнце - даже погода не могла определиться и без конца меняла своё настроение. Теперь моё внимание было предельно сосредоточено на ярких бликах, появившихся на припаркованном возле дома Suzuki. Я изучал голубые, сиреневые и розовые оттенки и переливы, рождённые под определённым углом, на металлических деталях машины. Ничего прекраснее я не встречал за всю свою жизнь. Даже голова закружилась. Но ненавязчивый писк духовки вывел меня из транса, и, еле оторвавшись от окна, я поспешил на кухню, чтобы вытащить хлеб.
Я не мог сообразить, что делать. Открыл духовку. Вытащил форму. Куда теперь?
- Положи прямо на плиту, - раздался голос за моей спиной.
Не оборачиваясь, я быстро сделал, как было велено, потому что пальцы в прихватке уже начало сильно припекать.
- Я вовсе не тупой, дедушка. Пожалуй, пора прояснить этот вопрос, - повернувшись, произнёс я.
Видимо, я сбил его с толку. На его лице проскользнул намёк на улыбку.
- Я этого не говорил.
Дед медленно направился к холодильнику.
- Ты ешь сыр?
Я кивнул.
- Не стой столбом, возьми и нарежь.
Он сунул мне в руки большой запечатанный кусок сыра и махнул в сторону подставки для ножей на кухонной столешнице.
Я медленно и аккуратно нарезал сыр тонкими ломтиками и раскладывал его на тарелке, пока дед варил нам кофе. Закончив, я испытал какое-то детское чувство гордости от того, что вышло красиво, и это заставило меня улыбнуться.
Через несколько минут мы сидели за небольшим столом у окна напротив друг друга, но мне казалось, нас разделяли сотни километров. С тех пор как мы сели за стол и принялись за еду, дед Эрнст не произнёс ни слова. Я бросил взгляд на старика, на его седые, зачёсанные назад волосы и такие же седые брови. Весь его облик говорил об уверенности и упрямстве. И я невольно задумался, почему мне не достались эти строгие черты, так не похожие на мои?
Доедая суп, я подыскивал подходящие слова для ненавязчивого разговора, хотя обещал, что буду молчать. Наконец, собравшись с духом, я спросил как можно беззаботнее:
- Ты давно тут живёшь?
Дед прекратил есть и посмотрел на меня. Его бледно-голубые глаза, похожие на прозрачные льдинки, потемнели от неодобрения, словно я нарушил правило хорошего тона, задав свой простой вопрос.
- Шесть лет, - наконец ответил он.
- Шесть лет, - вдумчиво повторил я. - А почему ты уехал из Ганновера?
Теперь я ждал, что дед поддержит начатый мной ненавязчивый разговор, но он так долго молчал, что я не выдержал и снова поинтересовался:
- А чем ты занимаешься?
И опять, перед тем как ответить, старик долго молчал, медленно жуя ломтик свежеиспечённого хлеба с сыром.
- Даю уроки.
- Правда? Значит, я угадал? Ты учитель музыки? - я положил ложку и широко улыбнулся.
- Да, - резко бросил он.
Секунду-другую я растерянно смотрел на него, но на этот раз негодование пересилило чувство обиды, и, разозлившись, я выпалил:
- Ты всегда такой недовольный?
Голубые глаза потемнели.
- Меньше всего, мальчик, в этом доме мне нужны болтливые гости. Ты будешь спать в гостиной на диване, потому что единственная кровать здесь - моя.
Я притих, удивлённый его словами. Он что, каждый раз будет напоминать мне, что я непрошенный гость?
- Хорошо, - так же нахмурившись, ответил я.
Дед молча встал, вытащил из кухонного шкафчика большую банку собачьего корма и громко свистнул. В коридоре раздалось громкое цоканье, и через несколько секунд на кухню вальяжно вошла такса. Она тут же зарычала на меня, но, услышав, как звякнула её миска, сразу же потеряла ко мне всякий интерес и поковыляла в сторону еды.
Я проследил за ней взглядом, а потом, убирая со стола, продолжил исподтишка разглядывать её. Такса была чем-то схожа с мопсом моей соседки фрау Пчёлки. Она так же смешно ныряла головой в миску и поглощала корм со зверским аппетитом. Я повеселел. Внезапно я представил, как чешу ей пузо и ласково разговариваю с ней. Возможно, мы подружимся.
- Можно спросить? - вырвалось у меня.
Старик повернулся, а такса подняла морду с прилипшим к носу кормом.
- Где мои вещи?
Дед Эрнст покосился на мою одежду, как будто только что её разглядел. На мне был бабушкин объёмный свитер и голубые джинсы, на ногах разноцветные носки. Я попытался улыбнуться. Это оказалось нелегко.
- Наверху.
В комнате, которую дед определил для меня, действительно не было кровати, лишь большой шкаф, напольное зеркало и письменный стол. Она была светлая и уютная, но главным её украшением был яркий зелёный ковёр. Я перенёс своё внимание с мелкой пыли, танцующей в лучах солнца из окна на свой чемодан. Внутри лежали все мои вещи, включая пакет из торгового центра со всем, что мы с Хуго купили для создания шёлкового цветка. Не касаясь пакета, я вытащил всё, застегнул чемодан, откатил его к окну и замер, глядя в большое напольное зеркало, испытывая не поддающийся маскировке спектр эмоций от жалости до отвращения, которые увидел в своих глазах. Я отвернулся от зеркала, потом повернулся снова, проверяя, не исчезнет ли это всё из моих глаз, если я не буду смотреть. Нет, ничего в отражении не изменилось.
- То, что ты взял вину на себя, ни черта не меняет, Якоб. Ты обманут, унижен, сведён до уровня жалкого удовольствия, забавного траха на ковре в кабинете, - прошептал я, приблизив лицо.
Печально вздохнув, я сел на пол напротив зеркала, обхватил руками колени и положил на них голову. Ничто в моей жизни не подготовило меня к подобному разочарованию, и, оказавшись в таком положении, я задыхался от обиды, переполнявшей меня...