15
Мне снился сон. Я стоял в полумраке возле выкрашенных в белый цвет ступеней, которые бесконечно уходили наверх, в темноту. Вокруг было прохладно, зябко и сыро, но я, не сомневаясь, пошёл по ним. В гнетущей тишине, непоколебимой, словно стены, мои шаги босыми ногами звучали тихо. Вдруг раздался хруст под моей ногой - и появилось мерзкое ощущение липкой жижи. Я раздавил склизкие внутренности какого-то насекомого. Меня передёрнуло от отвращения. Не смотря вниз, ещё несколько ступеней я чувствовал эту липкую дрянь на ноге. Оказавшись на последней ступеньке, я остановился в нерешительности, но всё-таки осторожно шагнул в тёмный коридор.
Вытащив телефон из кармана, я включил его, и свет от экрана блеснул в стеклянных витринах вокруг меня. Подойдя ближе, я посветил внутрь одной из них. Молочно-серая кожа, распухшие лица с распахнутыми глазами и маленькие, сжавшиеся в кулачки ручки. Что-то в глубине коридора щёлкнуло по полу. Я подскочил, рука дрогнула и я выронил телефон. Мой взгляд был прикован к застывшим мёртвым младенцам в пузатых колбах. Подхватив с пола телефон, я помчался вниз по лестнице, но к горлу подступила тошнота, меня начало рвать так сильно, что сначала я упал на колени, а потом в бессилии лёг на ступеньки и прижался щекой к холодному бетону. Едкая тошнота обжигала горло от того, что я увидел, но ещё меня тошнило и от себя - меня душила тревога, что я натворил что-то ужасное, что моя жизнь изменилась навсегда и скоро случится что-то очень плохое. Страх, за которым всплыли обрывки разговора с Хуго, прикосновения, взгляд карих серьёзных глаз, властный тон, поцелуй - всё перепуталось. Кажется, я говорил Хуго то, что нельзя было говорить вслух, никогда в жизни. Моё первое воспоминание о том, что произошло, было немного туманным и искажённым, как будто я видел его сквозь плёнку воды или дымную завесу. Я помнил светлые волосы, оранжерею и чёрный цвет. Новые волны тошноты сотрясали моё тело, снова и снова. Пусть выйдет всё: страх, мысли, воспоминания.
Казалось, я чуть ли не через силу выдернул себя из кошмара и спустя время стал различать чей-то голос, звучащий отдельными фразами, которые проскакивали сквозь шум в моих ушах, напоминая радиопомехи.
- Критическое состояние... сердце остановилось на тридцать одну секунду... удачно... второй пик реакции...
Не знаю, сколько времени спустя я всё-таки окончательно выбрался из чёрного цвета забытья, но ещё некоторое время не открывал глаз. Постепенно, медленно нарастая, ко мне пришло сильное ощущение страшной боли в груди - такой, что казалось, я проглотил тысячи острых бритв, которые при каждом вдохе вонзались в мои лёгкие. Медленно и осторожно я открыл глаза. Яркий свет проник в щёлочку между веками - и сотни острых игл пронзили мой воспалённый мозг.
"Больница" - это была первая мысль, которую я чётко осознал.
Видимо, подсознательно я был к этому готов: увидев бабушку, сидящую на пластиковом белом стуле возле моей кровати и смотрящую на свои колени, я не удивился. И совершенно спокойно воспринял капельницу над своей головой. Я лежал неподвижно, ожидая, чтобы боль в груди стихла, и долго наблюдал за бабушкой и за потоком света, свидетельствовавшем о холодном и ясном утре. Он просачивался сквозь оконные жалюзи за её спиной и ложился на светлые короткие волосы. Я постарался настроиться на созерцательную медитацию, чтобы убедить себя, что мир не рухнул, что то, что произошло, можно и нужно забыть. Не получалось.
Бабушка встрепенулась.
- Наконец-то, Якоб!
Встреча голубых глаз с голубыми. В моей голове это будет ещё один пункт, чтобы запомнить родные черты: напряжённые плечи, сжатые мышцы... глаза... грустный взгляд... уровень сожаления от одного до пяти - пять.
Бабушка вскочила со стула и быстро вышла из палаты. Через пару минут она вернулась обратно, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, словно неслась из другого конца больницы. За её спиной появился врач и медсестра. На мужчине были большие очки в серебристой металлической оправе, белый халат и видневшийся под ним воротник белой футболки. По внешнему виду скорее выпускник университета, чем врач. Улыбаясь и быстро здороваясь, он достал из кармана фонарик и посветил мне сначала в один, потом в другой глаз. Затем несколько вопросов, странных манипуляций, быстрое снятие показаний и пометки в пестрящие разнообразными записями страницы моей карты, прикреплённой к планшету, точь-в- точь, как мои рисунки.
- Все отлично, Якоб. Ты счастливчик, - весело проговорил врач.
Так бы и врезал этому радостному милому мужчине. Он повернулся к бабушке и предупредил, что сейчас у меня возьмут анализы, ко мне в скором времени придёт кардиолог, а ближе к вечеру - пульмонолог. Она внимательно слушала, а потом, бросив на меня быстрый взгляд, вышла за врачом из палаты, оставив меня с медсестрой.
Здесь, в палате, было ужасно жарко, даже душно, и отвратительно пахло дезинфицирующим средством и лекарствами. Я вздрогнул, когда услышал громкие голоса в больничном коридоре и звук скрипа колёс каталки. Через несколько секунд всё стихло где-то в глубине коридора. Медсестра ушла, и через несколько минут в палату тихо зашла моя фрау Линденау.
- Мой бедный мальчик... - из глаз бабушки потекли слёзы, которые она быстро вытерла бумажным платочком. - Как ты себя чувствуешь, Якоб?
Я чувствовал себя странно, ужасно уставшим, сил не было ни на что, я даже не мог сообразить, сколько прошло времени. В какой-то момент я даже подумал, что Рождество сегодня.
- Давно я тут? - немного приподнявшись, хрипло спросил я.
- Три дня.
Уронив голову на подушку и переваривая услышанное, я ощущал себя словно в сюрреалистичном сне.
- Кома?
- Слава богу, нет, Якоб. Это был анафилактический шок, очень сильная аллергическая реакция. Хорошо, что рядом оказался Фрай. Что произошло в оранжерее? Он толком ничего не смог объяснить.
Казалось, она подозревала меня в чём-то ужасном. Я потёр лицо слабой, трясущейся рукой, пытаясь собраться с мыслями. Что мне ей ответить? Мысли путались.
- Фрай... - тихо начал я.
Мне не хотелось смотреть на бабушку, потому что я собирался лгать.
- Мы... поссорились... Он сказал мне грубость...
Из груди вырывались свистящие вдохи, я еле-еле выговаривал слова. Мой голос был сиплым и очень вялым. Я даже не был уверен, что говорил связно.
- И ты разозлился?
- Да. Эти цветы... я не хотел... это вышло случайно.
Я врал. Сердце частило, пока я выжидал, догадается она или нет.
- Ясно, - мягко ответила она, явно давая понять, что не верит ни одному моему слову. - Хочешь попить?
- Да.
В бабушкином взгляде было столько грусти. Казалось, то, что со мной произошло, состарило её на несколько лет. Она дала мне попить воды из стакана с трубочкой, затем присела на край кровати и пощупала мой лоб, как, наверное, делала мать, когда я был совсем маленьким. Я аккуратно сел, бабушка помогла поднять спинку кровати для удобства, потом убрала мои волосы со лба и поцеловала.
- У тебя холодные руки, ба.
Я погладил её сухую и тонкую, как бумага, кожу. Голубые глаза были водянистыми, чёрная подводка смазалась.
- Правда? - похоже, она искренне удивилась, но её голос выдавал волнение. - Хочешь есть? Я узнаю, можно ли...
Я вообще не знал, чего сейчас хотел. Может быть, вернуться домой в Ганновер?
- Якоб, твоя мама, возможно, приедет завтра, а папа сейчас в Дортмунде, не думаю, что у него получится... - бабушка сжала мою ладонь, пристально вглядываясь в моё лицо.
"Ну что тут нового?"
У моей матери есть дела и поважнее. По всей вероятности, Петер. Было видно, что бабушка не переставала думать о том, что могло произойти со мной. Я же в этот момент перебирал в памяти образы троих мужчин, которые вошли в мою жизнь и перевернули в ней всё вверх дном со скоростью смерча. Один из них никогда не должен узнать, что я натворил, и пусть продолжает жить своей жизнью, полной иллюзий, в блаженном неведении о том, что его фраза чуть не убила меня, пусть живёт без каких-либо угрызений совести. Пошли они все к чёрту! К чёрту эту ущербную жизнь!
- Якоб...
Мой холодный взгляд упёрся в бабушку.
- Я не вернусь в тот дом, - грубо перебил я, сжимая кулаки и снова чувствуя боль в груди при вдохе и выдохе. - И домой тоже... Я хочу, чтобы ты попросила деда Эрнста пустить меня к себе.
Бабушка посмотрела на меня с недоумением, но она уловила мой решительный настрой.
Видит бог, что вредный дед был последним человеком, к которому я стал бы обращаться, учитывая, что он откровенно недолюбливал меня. Но сейчас я отдал бы всё что угодно, лишь бы не возвращаться туда, где жил Август Ауверс, и туда, где меня не ждала собственная мать. Всё моё детство я чувствовал, что она не хотела меня. В этот момент я чётко осознал, что возненавидел свой дом. Теперь мне казалось, я никогда не смогу свободно дышать в нём, а буду только задыхаться. Это та потеря, которую я давно во всех деталях представлял себе, и всё же - потеря. Я подумал об отце, вспомнил, как когда-то давно он обнимал меня. Я до сих пор мысленно ощущал это объятие. Что ж, наверное, я первым его отпустил, и он легко, со скоростью хорошего спринтера, слинял из моей жизни. Так что же тут нового, а, Якоб?
В коридоре снова загрохотала каталка.
- Почему ты так решил? Я просто не могу понять.
"Почему?" - какой глупый вопрос. Может быть, я снова разразился бы рыданиями, если бы уже не выплакал все слёзы. Плакать бессмысленно. Я не хотел ей отвечать. У нас и так не разговор, а какой-то обмен незаконченными фразами. А я устал, нет сил.
- Захотел и решил, - всё так же хрипло ответил я.
На лице бабушки читалось изумление, взгляд заметался по сторонам. Она не ожидала от меня такого резкого заявления.
- Ты хочешь, чтобы я ушла? - осторожно спросила она.
Я чувствовал, что мой вид был пропитан напряжением: лицо, скованные плечи, плотно сжатые кулаки и сомкнутые губы. Будто я говорил: "Доступ закрыт, идите все прочь!"
Мой взгляд прошёлся по белым стенам, каркасу кровати и белоснежному постельному белью. Палата была определённо слишком комфортной и стопроцентно платной. Желудок сжался, когда я вспомнил, как Фрай врал мне о своих длительных отношениях. Миг. Вспышка понимания. И ощущение полного отвращения.
- Ауверс знает, что я в больнице? - спросил я между этими мыслями.
Бабушка понятия не имела, что заставило меня задать этот вопрос, но заметила, что что-то не так, и заботливо поправила сползшее одеяло. Сейчас мне показалось, что в последнее время мы отдалились, просто я один этого не замечал. Бабушка сидела рядом, и эта близость создавала боль, о которой я и не подозревал.
- Да. Он даже был здесь вчера. Герр Ауверс очень хороший и внимательный человек, он взял все расходы на себя, Якоб.
"Жаль... может быть, я нашёл бы в себе силы дать ему пощёчину, как и Фраю. Я хотел бы почувствовать под своей ладонью и его щёку. Оставить на ней свой отпечаток".
- Сегодня они с герром Овервегом улетели на Кипр на несколько дней, - мягко сказала бабушка.
Сердце в моей груди забилось как безумное. Казалось, оно вот-вот выскочит из груди, пробьёт себе дорогу через тонкие рёбра и выпадет на белое одеяло, слабо пульсируя и пачкая его кровью, трепыхнётся несколько раз и застынет навсегда.
Я еле сдержал позыв к рвоте от того, как реалистично моё воображение рисовало эту картину.
- Даже если ты поссорился с Фраем, я хочу сказать, что ты очень мрачно смотришь на вещи, дорогой.
Из моей груди вырвался хриплый вздох, крупная слеза против воли обожгла кожу и стекла по щеке. Быстрым движением руки я смахнул её.
- Тебя обидел кто-то другой? - бабушка странно смотрела на меня. - Якоб? Скажи мне, пожалуйста...
- Нет, - горько рассмеялся я.
- Просто ты...
- Чистый и невинный? - с вызовом в голосе перебил я.
Не дав ей возможности возразить, я договорил:
- Я уже не ребёнок. Я найду подработку и не буду сидеть у него на шее. Ты можешь не волноваться, я не планирую долго жить в его доме.
Бабушка и не возражала, она внимательно, без осуждения вслушивалась в каждое моё слово. На её лице читалось много эмоций. Затем она встала с больничной кровати, села обратно на стул и стиснула руки на коленях, костяшки её пальцев покрылись красно-белыми пятнами.
- Хорошо, раз других вариантов нет, думаю, он не откажет мне. Обещай, что будешь звонить каждый день, медвежонок, - прошептала она. Сожаление на полную пять так ни разу и не сошло с её лица. Я отвернулся, не желая видеть его.
"Медвежонок, - пульс участился. - Успокойся, Якоб. Это просто отголосок воспоминания из детства. Ещё одна потеря".
- Самое главное, никому не говори, куда я уеду, - добавил я. - Никому. Пожалуйста, ба...
Глаза бабушки наполнились слезами. Несколько минут мы молчали. Наконец я прервал тишину:
- Со мной всё будет в порядке. Это будет куда лучше - дом родного человека.
- Якоб, но я совсем не хочу, чтобы ты был так далеко от меня. Ты должен быть рядом со своей бабушкой, хотя бы до поступления в академию. Я не хочу быть одна.
- Ты не одна. У тебя будет Томас, - ответил я, пытаясь поднять ей настроение и смягчая интонацию. - И любимая работа.
Мы ещё немного поговорили, а затем бабушка задремала на стуле. Я лежал в кровати, следил, за тем, как она дышит, и время от времени гадал, что она скажет, если проснëтся и обнаружит, что я смотрю на неë, на еë светлые волосы, усталые глаза и худощавые руки. Но я не мог пошевелиться. Лёжа в ярком свете палаты, я снова ощутил зыбкость своего будущего.
Я уехал сразу же после выписки рано утром, через два дня, когда рождественские каникулы были в самом разгаре и все вокруг наслаждались прекрасным временем. Со слов бабушки, дед Эрнст не был против моего присутствия в его доме. Я в это особо не верил, но мне было откровенно плевать, что он думал обо мне и как я буду с ним уживаться. Я уже сильно сомневался, что мне понравится у него, но главное сейчас вырваться из Га-Па как можно скорее и как можно дальше. Так будет проще для всех.
Выезжая из Га-Па, я смотрел на гору Цугшпитце, которая вздымалась над ним. Внушительно и красиво. Но так много надоевшего белого цвета. Я поймал себя на мысли, что тоскую по вездесущей яркости Ганновера, и задался вопросом, что сейчас делает моя мать? Что всё-таки помешало ей навестить в больнице единственного сына, чьё сердце перестало биться больше чем на полминуты?
Такси направлялось по В2 почти от центра Гармиш-Партенкирхена в сторону Мюнхена, а я наблюдал, как менялся ландшафт. Белый цвет постепенно уступал место грязно-белому, горы - плоской земле. К тому времени, как я добрался до Мюнхена, пейзаж смягчился, а я проголодался и устал. Машина проезжала площадь Мариенплац, и я осматривал своё новое окружение. Виднеющаяся колонна Девы Марии, выполненная в стиле Марии Лоретты, излучала спокойствие и величие, и я сразу же вспомнил лекции по истории религиозного искусства от своего учителя, большого поклонника иконографии. Такси проехало площадь, и моему взору предстали малоэтажные аккуратные застройки, много частных домов и таунхаусов. Наконец такси остановилось возле небольшого дома на северо-западной окраине Мюнхена, в районе Унтерменцинг. Слабый оптимизм, который я испытывал, уступил место сильному отчаянию: через четыре дня кончатся каникулы, меня ждало новое место обитания, которое я раньше не видел, а позади остался дом, в котором я получил свой первый жизненный урок.
"Никому не верь больше, Якоб".
Открыв дверцу машины, я вышел. Холодный воздух тут же набросился на меня, пробираясь под одежду. Я обхватил себя за плечи и поёжился, наблюдая за облачками пара, которые вылетали у меня изо рта и рассеивались. По моей просьбе бабушка отправила мой чемодан к деду службой доставки, чтобы ей не пришлось привозить его в больницу, потому что я категорически отказался вернуться за ним сам, поэтому я был с пустыми руками. Ещё я чувствовал, что мои глаза красные и опухшие, а голова раскалывается, несмотря на выпитую таблетку ибупрофена, которую утром мне дала медсестра.
Не знаю, что я ожидал найти, ещё один особняк в готическом стиле? Наивно, понимаю. Дом, в котором жил угрюмый старик, был маленьким, но выглядел очень аккуратным и вполне ухоженным. Голые деревья, украшенные гирляндой, перемежались с заснеженными кустами и отделяли его от улицы. На очищенном от снега парковочном месте стоял маленький Suzuki Splash голубого цвета. Около входной двери, рядом с вазоном, примостились небольшой светодиодный снеговик и пасхальный кролик. Сбитый с толку, я долго смотрел на эту странную экспозицию.
"Мой новый дом, - звенело у меня в голове. - Станет ли это место мне домом? Или мне стоило сразу настраивать себя на общежитие?"
На часах было 10:21. С тех пор как я последний раз смотрел на экран телефона, прошло шесть минут, а я всё так и стоял как истукан у входной двери. Секунды еле тянулись, переходя в минуты, жизнь вокруг будто заглохла, а настоящая жизнь как будто бурлила где-то вдалеке. Я снова, но уже гораздо настойчивее позвонил в чёрную парадную дверь, которая была вся в мелких царапинах, но мне снова никто не открыл.
Обернувшись, я оглядел улицу: возле соседнего дома припарковался внедорожник. Из него вышел высокий мужчина в сером коротком пуховике, из-под которого торчало что-то похожее на фартук. Он бросил на меня взгляд и быстрыми шагами пошёл к своему дому. Из-за угла, громко хихикая, появились две девчонки лет двенадцати, одну из которых тянул на поводке толстый мопс. Я проводил их взглядом и громко выдохнул.
"И что теперь?"
Пройдя в сторону от снеговика, я посмотрел на окна. Занавески были задёрнуты. Я постучал в окно. Внутри было темно и тихо. Отступив, я задрал голову на второй этаж. Мелкие снежинки ложились на лицо, превращаясь в капли.
- Ты вор или сын Розель?
Я резко обернулся. На меня смотрел худощавый старик невысокого роста, с точно таким же цветом глаз, как у меня. Недоуменно поморгав, я наконец-то обрёл дар речи:
- Здравствуй, дедушка Эрнст. Я звонил несколько раз...
При упоминании своего имени вкупе с "дедушкой", старик помрачнел. Подойдя к двери и после недолгой возни с замками, он отпер дверь.
- Проходи.