14
Я смотрел на чёрные каллы и был не в состоянии решить, что делать дальше. Потому что был слишком разозлён на слова Фрая, испуган, чтобы идти спать, и слишком расстроен, чтобы сидеть в своей комнате. На кухню тоже было не попасть, чтобы выпить воды: там всё ещё продолжался ужин. Уже на протяжении часа, сидя в оранжерее, я рисовал, не погружаясь в процесс. В горле стоял комок. Рот пересох. Я облизал губы. Август... Фрай...
Закрыв глаза, я окунулся в свои чувства, вспоминая тёплые губы Августа на своём теле. Мои ощущения были такими яркими и кипучими, что казалось, я мог задохнуться от них. Только подумать: всего полторы недели назад я жил своей обычной жизнью в сером унылом Ганновере и ни о чём подобном не помышлял...
На душе растекалось тёплое чувство влюблённости и эйфории, которое портило воспоминание о деловом тоне Августа. Наверное, он привык планировать все сферы своей жизни, возможно, он так же решил подойти и к любви? Но для меня строгая организация была неприемлема абсолютно везде. Конечно, я понимал, что это был эффективный способ избежания любых неожиданностей, но, чёрт возьми, она абсолютно не несла эмоциональной вовлечённости, и я чувствовал, что это было неправильно.
Я вышел из своей комнаты на ужин три часа назад, но было такое впечатление, что за эти три часа произошло больше, чем за всю мою жизнь. Мой взгляд опустился на ладони... Они немного дрожали. Встав с пола, я уронил планшет с прикреплённым к нему листом, словно обжёгшись. А если Фрай расскажет бабушке? Господи... С другой стороны, зачем мне волноваться? Август сказал, что всё продумал, он объяснит, почему его свадьба не состоится. Потому что...
- Выглядишь расстроенным, - раздался тихий голос за моей спиной, прерывая тягучие размышления. - Нервничаешь?
Вздрогнув, я обернулся на Хуго, который стоял, прислонившись плечом к каменной колонне, увитой плющом. Давно он там стоит?
На светлых волосах и чёрном пальто блестели капли воды от растаявшего снега.
Натянуто улыбнувшись, я понадеялся, что ничем не выдал своё волнение от нашей встречи. Хуго подошёл ближе, наклонился и поднял мой планшет с рисунком. Блондин показался мне таким высоким, я не помнил, чтобы раньше в его присутствии я чувствовал себя таким маленьким. Он посмотрел на рисунок, а затем протянул мне.
- Что с тобой, Якоб?
- Я в порядке, - мой ответ прозвучал механически, словно я заставил себя отключить эмоции, как лжец, который желал быть честным.
Он долго и пристально смотрел на меня, глубоко вздохнул, и, словно решая изменить тактику, заправив за ухо непослушные шелковистые волосы, произнёс:
- По-моему, ты снова выбрал неподходящие цветы. Почему они так понравились тебе?
Мой взгляд упёрся в пол, будто я искал на мраморной плитке ответ на его идиотский вопрос.
- Они совершенны.
Мужчина разочарованно вздохнул, сделал несколько шагов от меня, потом обернулся и обхватил себя руками, словно ему стало холодно, дурно или хотелось защититься.
- Я вот ужасно невезучий, Якоб, - Хуго снова провёл рукой по светлым волосам, и мне показалось, что ему уже не удалось абстрагироваться от собственных эмоций так же хорошо, как прежде. - Бывает...
Голубые глаза Хуго на мгновение вспыхнули.
- Бывает, что некоторым людям везёт и им никогда не приходится переживать неудачи. Но есть такие, как я... за которыми неудачи словно следуют по пятам. То, что может пойти не так, идёт не так. И становится только хуже.
Я не знал, к чему он вёл и зачем рассказывал это мне, но почему-то мне нравилось слушать абсолютно всё, что он говорил, даже если его слова были странными, печальными, а вопросы идиотскими. Кажется, этот необыкновенно красивый человек всегда чувствовал себя одиноко. Создалось впечатление, что быть со мной наедине для него было всё равно, что быть одному.
- Я тоже не особо везучий. У меня астма, аллергия почти на всё, на что она может быть, - начал рассказывать я, - в пять лет я провёл несколько дней в коме после похода с родителями в ресторан.
Хуго перестал смотреть на рисунок и опустил руки вниз.
- А что ты об этом помнишь?
Я напрягся. Не ожидал такого вопроса. Горло неожиданно сжало судорогой, словно я только что снова проглотил кусочек того омара. Я вспомнил полупрозрачное белое мясо этого деликатеса, пронизанное нежными розовыми прожилками. Оно таяло на языке - сладковатое, с таким необычным привкусом. Иногда мне снились сны об этом цвете. Вокруг меня был полупрозрачный белый цвет. Он двигался за мной, останавливался рядом, как какое-нибудь поле Хиггса, не позволяющее ничему постороннему проникнуть сквозь его барьер. И проснувшись, я ещё некоторое время видел, что этому цвету теперь некуда деваться. Он повисал, как облако, над моей кроватью. Бывало, что в школе я перебирал в памяти события такого сновидения. Каждое моё действие во сне или свершение, каждый поступок, каждое слово или мысль имели под собой нечто иное, что-то, что медленно ускользало из моего сознания с каждой минутой утром, так же медленно таял и уже ненужный белый цвет в моей комнате. И всё же я не чувствовал ни малейшей эмоциональной связи с ним.
Мой ответ, казалось, звучал просто:
- Просто мир сжимал меня... всё становилось меньше, всё, что было вокруг, сдавливалось вместе с моими лёгкими.
- А когда пришёл в себя?
Хм... я опустил взгляд на свои разноцветные носки и какое-то время таращился на них, вспоминая, как очнулся в больнице и увидел облегчённые улыбки незнакомых людей вокруг меня. И тогда, наверное, понял, что ещё жив. При этом ясно ощущая, что до этого волшебным образом был в двух местах одновременно.
- Дышать было тяжело, будто в горло запихали гравий. Но это всё равно было не так, как дышат некоторые люди в больнице.
- А как они дышат? - серьёзно спросил Хуго.
Я немного подумал и позволил себе произнести то, что помнил:
- Они... вдыхали свет, а выдыхали тьму. Это как... как тоновая растяжка в живописи. Вы знаете, что это такое?
Мне показалось, у Хуго даже отняло речь, и он ничего не ответил. Стало ужасно стыдно, и я, разозлившись на себя, быстро произнёс:
- Но если вы о другом... то во тьме, в которой я побывал, не было ровным счётом ничего. Никакого дебильного света в конце тоннеля. Но может, я просто не помню. Мне было всего пять.
Хуго поднял красивую бровь и грустно улыбнулся.
- Не хочешь прогуляться со мной? Там прекрасная погода.
Я согласился с ним, в то же время, не чувствуя полного согласия, бросил скептический взгляд на огромные окна оранжереи, за которыми шёл уже порядком осточертевший снег. И тут же припомнил, что давно для себя решил, что этот человек любит холод.
Через несколько минут, тепло одевшись, мы шли за территорией участка по тёмной, пустой, притихшей улице с тусклыми фонарями, укрытой плотным покрывалом снега, который громко скрипел под ногами. Я достал сигареты и, полностью готовый к осуждению, закурил. Но Овервег никак на это не отреагировал, только протянул мне свои дорогущие кожаные перчатки.
- Вам нравится этот дом? - спросил я, выдыхая дым и зачарованно глядя на особняк Августа, выглядевший немного сюрреалистично: вдоль его стен блестел снег в падающем из горящих окон мягком свете.
- Да. Особенно вечерами. Это тоже причина, почему я позвал тебя прогуляться.
Последовала секундная заминка, от которой я похолодел.
- А ещё почему? - с замиранием сердца спросил я.
- Мне очень жаль, что ты не выбрал ботанику, - засмеялся Хуго. - Я бы хотел видеть тебя в числе своих студентов, это было бы весьма приятное общество гениального преподавателя и его одарённого ученика. К тому же тебе явно нравятся мои каллы.
Он бросил на меня лукавый взгляд и толкнул плечом:
- Может, передумаешь? Откажешься от славы великого художника ради увлекательного путешествия в мир фитопатогенных грибов и бактерий?
Я широко улыбнулся и затушил в сугробе сигарету. Хуго продолжил:
- Ботаника ужасно скучная, Якоб. И это вторая причина, по которой я позвал тебя прогуляться. Я просто не мог произнести эти ужасные слова в доме, где жила мать Августа - мой профессор.
Мне нравилось идти рядом с ним, нравились его ироничность и самоирония, и я снова спросил себя, как вышло, что мы стали общаться друг с другом так раскованно? Продолжая разговаривать с Хуго, я теперь почти не спрашивал себя, прилично ли после того, что я недавно совершил, прогуливаться с ним так непринуждённо болтая. Он знал многих художников и с живым интересом слушал о тех, о которых рассказывал я. Это было удивительно, потому что я прекрасно знал, что бóльшая часть людей не столь взыскательна, чтобы отличить шедевр от китча. Охренеть, да большинство людей, наверное, и не слыхивали никогда о "Страннике" Каспара или о "Зонтиках" Ренуара! Это же просто ужасно, если думать о том, что многие так и умрут, никогда не увидев мировых шедевров, но зато убьют часы на просмотр всякого мусора в интернете.
Спустя какое-то время я остановился и, осмелев, решил задать волнующий и, бесспорно, наглый с моей стороны вопрос:
- Вы любите герра Ауверса?
Моё сердце, кажется, перестало биться на те секунды, что Хуго раздумывал над ответом.
- В наших отношениях всё сложно, - задумчиво ответил он.
- Сложно избавиться от акне, а в любви всё просто. Вы любите - вас любят. А если это не так, то нужно послать такие отношения к чёрту, - немного агрессивно парировал я.
Хуго помолчал, а затем мягко сказал:
- Одно дело найти место своим ошибкам в уединении своих мыслей, и совсем другое - услышать, как об этом вслух говорят другие. Когда на твои ошибки открыто указывает юный симпатичный мальчишка.
Я поправил шапку и улыбнулся.
"Что, есть чему улыбаться, Якоб?" - подумал я.
Пристыженный своими мыслями, я погасил улыбку.
- Вы очень красивы, Хуго.
Он улыбнулся уголками губ.
- Какой смысл быть красивым, если твоя красота с изъяном?
- С каким? - поражённо спросил я.
- Диагноз, Якоб. Эмоционально неустойчивое расстройство личности.
- Это ещё что такое?
- Гадость, скажу тебе, - ответил Хуго. - Но слава богу, у меня лёгкая форма.
Мы продолжали медленно идти, и впечатление полной свободы в разговоре с более взрослым и очень умным человеком захватило меня с головой. Некоторое время я полностью отдался новым незнакомым ощущениям, наслаждаясь лёгкостью и полным пониманием собеседника. Словно я много месяцев питался одним чёрствым хлебом и вдруг мне неожиданно предложили восхитительный шоколадный торт. Лишь на мгновение мне снова вспомнилось, как Август оставил поцелуй на моём животе. Машинально я коснулся его рукой, пытаясь освежить в памяти испытанное тогда чувство.
- Не бойтесь послать всё к чёрту, Хуго. Я в своё время совершил немало ошибок, но мне так хотелось рисовать, что я не обращал на это внимания. У меня своё видение на многие вещи. Я вот всей душой ненавижу сочетание мёда и молока, уроки алгебры считаю средневековой пыткой, а практику на маленьких, размером с почтовую марку листах ощущаю как харакири.
Я изобразил меч, рассекающий мне живот.
- Бу-э-э.... Вот и вы поступайте так же.
На дороге, куда мы свернули, уже давно не было домов. Мы по-прежнему шли бок о бок, и я иногда ощущал касание наших ног.
- Как? - громко смеясь, спросил Хуго.
- Магия... - доверительно и пафосно произнёс я.
- Магия?
Я снял его перчатки, отломал малюсенькую веточку у заснеженного куста и налепил на её кончики белые шарики из снега.
- Это, конечно, не жасмин, - проговорил я, улыбаясь и глядя на Хуго, - но сойдёт. Можно?..
Он удивлённо кивнул, а я встал на цыпочки и воткнул веточку в его светлые волосы, легко коснувшись уха.
- Магия в том, чтобы видеть её там, где её нет.
Хуго пристально смотрел на меня, мы были так близко, что пар от нашего дыхания смешивался.
- Ну... дальше вы сами додумайте, как это связано с молоком и алгеброй.
Я хотел отодвинуться, но он схватил меня за руку.
- Я, конечно, не Август, - грустно улыбнулся Хуго, - но сойдёт. Можно?
Он притянул меня в свои объятия и поцеловал. Я почувствовал твёрдую руку на своём плече и ещё более твёрдую грудь у своей щеки. От пальто Хуго исходил приятный аромат. Его рука поглаживала меня по спине.
- Просто ты... - смутился Хуго, - такой чистый и невинный. Твоё сердце открыто и беззащитно, - он посмотрел на меня. - Ты уже влюбился в него, да?
- Нет, я...
- До тебя у него долго был Фрай... - раздался шёпот над моим ухом.
Я застыл. Красивое лицо Хуго стало отталкивающим.
- О, мне так жаль... Якоб, - извиняющимся голосом произнёс он.
Мои плечи резко, потерянно упали. Я отпрянул от него - такими чудовищными показались мне его слова. Всё, что я мог сделать, - это лишь покачать головой и судорожно выдохнуть, выпустив изо рта облачко пара.
Глаза застилала пелена, слёзы застывали на моих щеках. Лицо горело, я летел, не разбирая дороги, то и дело спотыкаясь. Морозный воздух, который я судорожно и вымученно глотал ртом, пока бежал по улице, словно сжигал мои лёгкие. К тому моменту, как я пронёсся по ступенькам крыльца и влетел в заднюю дверь, сдержать слёзы уже было невозможно. Я пробежал по тёмному коридору, ворвался в оранжерею и, не в силах больше сдерживаться, разразился рыданиями. Закрыв лицо руками, я опустился на пол и зарыдал прямо в ладони. Сердце колотилось. Грохотало. Будто произошёл взрыв, и теперь у меня звенело в ушах. Не знаю сколько времени прошло, когда, шатаясь, я поднялся и приблизился к рядам красивых чёрных калл. Вытянув руку вперёд и смыкая свои бледные трясущиеся пальцы на хрупком стебле, я выдернул цветок и долго смотрел на него, а потом смял, медленно размазывая в руке. В бешенстве я схватил следующий уже обеими руками. Стебли ломались с тихим хрустом, слишком тихим от моего насилия, бутоны сминались, земля вокруг потемнела от вырванных с корнем растений. Я не мог остановиться. Не мог. В висках стучал пульс.
Бом... бом... бом...
Беспомощно смотря на убитые мною цветы, я опустил голову на ладони, глубоко вдыхая их запах.
Что я наделал? Они не виноваты...
Моя кожа на руках была словно ледяной, а затем стала пылающе-горячей. В груди нарастало напряжение... Лёгкие начали испытывать недостаток кислорода... Голова закружилась...
Дверь открылась, мои веки затрепетали, перед глазами заплясали тёмные пятна... Я с трудом увидел, что на пороге оранжереи возник Фрай.
- Что ты тут забыл?
Из моей груди вырвался хрип. Дикий и мощный. Затем на пол упало что-то тяжёлое.
- Якоб!
Я закрыл глаза, чувствуя удушье и абсолютно не сопротивляясь ему.
Снег летел под моими закрытыми веками.
Снег...
С него начались все неприятности в жизни Якоба Линденау...