11
Я проснулся от какой-то тревоги, но как только открыл глаза, понял, что это давно знакомое ощущение, которое на вкус кажется горьким. Оно немного отступило, когда я оглядел свою комнату, напоминая себе о том, что теперь моя жизнь стала другой. Перевернувшись на другой бок, я посмотрел на телефон, пытаясь понять, который час. Но сейчас не было еще и девяти, поэтому я решил закрыть глаза, желая снова уснуть, но сон так и не пришёл.
К началу десятого я проснулся настолько, насколько это было вообще возможно, поэтому сдался и встал с постели. Кожа моментально покрылась мурашками. Съёжившись от холода, я посмотрел в окно на сегодняшнее мерзкое утро с промозглым туманом, пропитанным ледяной крошкой. Сложно было представить, что вообще когда-нибудь придёт весна. На дворе стоял всего лишь конец декабря, и рассветало в Га-Па поздно, а выпавший за ночь снег снова превратил утреннюю жизнь жителей в кошмар. Видимо, на улице стало ещё холоднее, и моя комната сейчас не казалась мне такой уж негостеприимной и чужой, и этот факт заставил меня снова нырнуть под одеяло.
Сегодня мне будет чем заняться. Я хотел внимательно изучить процесс изготовления шёлкового цветка по обучающему видео, чтобы мой цветок получился как можно лучше.
Раздался громкий стук в дверь. Я повернулся и спрятал голову под подушкой. Но как бы я ни старался не замечать непрерывного стука, кто-то, похоже, твёрдо намеревался меня разбудить. Я издал стон, снова сбросил с себя одеяло, поднялся с кровати и поплёлся к двери.
- Иду я, иду, - проворчал я и потянул за дверную ручку.
Фрай протиснулся в образовавшееся пространство между мной и открытой дверью, держа одну руку за спиной.
- Доброе утро, - произнёс он радостным голосом и показал то, что прятал.
- Цветок?
- Рискнул только ради тебя.
Калла Шварцвальдер выглядела великолепно, но вряд ли Хуго Овервег был бы рад тому факту, что я держал её в руках, но тем не менее я нежно коснулся чёрного цветка кончиком пальца. Гладкий, блестящий и едва бархатистый. Восхитительно!
Я хотел поднести её к лицу и вдохнуть аромат, но рука Фрая перехватила мою.
- Не стоит, Якоб. Она ядовитая.
Мои глаза расширились.
- Не знал, да? - он хитро улыбнулся и провёл рукой по моим взъерошенным со сна волосам. - Причём токсичны все части, включая цветы. Видишь? Я специально замотал срез садовым бинтом, чтобы сок не попал тебе на кожу.
Мой взгляд снова скользнул по цветку. Внешний вид, привлекающий, завораживающий и в то же время угрожающий, словно притаившаяся опасность. Ты восхищаешься его красотой, формой, цветом... но знаешь, что, если вздумаешь им завладеть, цветок будет себя защищать. Я невольно вздрогнул.
-Такой красивый, погибающий... и в этот момент особенно ядовитый. Это удивительно, - пробормотал я.
- Нет, удивительно другое, - Фрай прислонился плечом к открытой двери, улыбнулся и сложил руки на груди.
- Другое? - я поднял на него взгляд.
- Все ошибочно принимают воронковидный покров за цветок, вот... - он грубо ткнул пальцем в чёрные края каллы, - настоящий цветок - это початок внутри прицветника.
- Спасибо...
Улыбка Фрая стала задорной, и мой взгляд застыл на его веснушках. Он наклонился ближе и понизил голос:
- И это всё? Лишь спасибо?
Я запнулся, не зная, что сказать. Прямота вопроса смутила меня, но Фрай неожиданно прижал меня лицом к своей груди и погладил по спине, не обращая внимания, что между нами мог смяться цветок.
- С тобой всё хорошо? Настроение стало лучше?
Я подумал о том, что произошло вчера. О том, что я чувствовал, когда губы Фрая касались моих. От этой мысли я скривил лицо.
- Да, - я аккуратно отодвинулся от него.
- Ты уверен? - Фрай нахмурился, намекая на моё выражение лица.
Внезапно я понял, что веду себя неправильно, а парень напротив меня, наоборот, вёл себя так, как будто мы давным-давно вместе и он безнадёжно влюблён.
"Я сошёл с ума? Сначала я сам предложил встречаться и намекнул на чувственный секс... Нет! На секс с чувствами! А теперь веду себя как идиот".
Возможно, это было тупо, но я сказал первое, что пришло мне в голову.
- Позавтракаешь со мной? - неуверенно попросил я.
- Нет.
Должно быть, кошмарно встречаться с таким неопытным, как я, даже такому зрелому парню, как Фрай. Или, может быть, проблема была во мне в целом - мои мысли были хаотичны, как броуновское движение.
- Это не то, да? - спросил я, поставленный в тупик его ответом. - Завтрак - это не романтично. Думаю, да. Тогда что надо сказать?
Фрай слушал меня с улыбкой, затем наклонился, чтобы прошептать мне на ухо:
- Ты сказал то, что надо.
Я замер, озадаченный его ответом.
- Тогда почему нет?
- Мы с твоей бабушкой едем закупаться всякой фигнёй на праздники, - в его голосе прозвучали скучающие нотки.
Я почувствовал себя дураком. Мои щёки начали краснеть.
- Но ты не скучай без меня, ведь дома никого не будет, кроме герра Овервега.
Фрай поиграл бровями:
- Ты будешь думать обо мне, Якоб?
От ответа меня спасла бабушка, зовущая этого самоуверенного рыжего садовника. Я никогда в жизни не испытывал такого облегчения, слыша её голос. Она подошла к двери, и я быстро спрятал цветок за спину. Бабушка строго посмотрела на Фрая, на что тот премило улыбнулся.
- Фраймут Фридрих, я давно жду тебя.
Я вопросительно взглянул на Фрая. Двойное имя настоящее? Он разразился смехом.
- Уже бегу, мой генерал! - он подмигнул мне, как будто у нас был общий секрет, и, обойдя бабулю, поспешил скрыться.
- Якоб, мы вернёмся примерно через четыре часа. Надень носки. Позавтракать не забудь. В холодильнике есть йогурт, я оставила тебе на столе бутерброды и свежие булочки, - она глянула через моё плечо на кровать. - В шкафу есть чистый комплект постельного белья, сменишь и отнесёшь в прачечную.
Я дождался конца её речи.
- Хорошо.
Бабушка шагнула вперёд, обхватила руками мои плечи и нежно взглянула на меня.
- Дай угадаю. Этот хулиган флиртует с тобой? Я не знаю, говорил он тебе или нет, но он гей, - она рассмеялась и покачала головой. -Ну а ты, да?
У меня отвисла челюсть, но я быстро вернул её на место.
- Что я?
Бабушка посмотрела на меня с явным удивлением, как будто думала, что было чертовски очевидно, какая у меня наметилась ориентация. А теперь ещё и подвернулся случай это уточнить.
- Если хочешь, ты можешь с ним флиртовать. Меня это не беспокоит, дорогой. Главное, чтобы тебе было комфортно.
Но мне было не комфортно. Сейчас моё самочувствие от этого разговора вряд ли можно было назвать комфортным.
- Фрай немного бестолковый, но он хороший парень. И, кажется, ты ему очень нравишься, - она улыбнулась, оглядела меня с ног до головы и остановила взгляд на моём лице. - И это неудивительно. Ты вырос таким красивым. Я тобой горжусь.
От её слов в горле образовался ком. Я прикусил губу. И язык. Как я мог судить о себе со стороны? Теперь я точно уверен, что значило её выражение "тонкочувствующий".
- Или тебе нравится кто-то другой? - спросила она. Будто подслушала мои мысли, заглянула прямо в душу.
- Вот дерьмо! - не задумываясь выпалил я.
Она с пониманием кивнула:
- Хочешь, мы поговорим об этом?
Эти сказанные негромко слова словно пригвоздили меня к месту. Этого ещё не хватало!
- Спасибо, не надо, - выдавил я, стараясь говорить как можно более уверенно, но не зная, куда деть глаза от этого понимающего взгляда.
Она кивнула, не желая спорить, потому что не любила приставать ко мне с докучливыми вопросами, сам же я на такие темы никогда не откровенничал с ней.
Бабушка тихонько отступила, ретируясь, затем вышла из комнаты.
- Сделай, пожалуйста, кофе герру Овервегу, когда он проснётся, хорошо? Без сахара!
Я выглянул в коридор и растерянно уставился ей вслед. Калла в моих руках не оставила мне времени поразмышлять о нашем странном разговоре. Бережно положив цветок на кровать, я схватил носки и натянул их на ноги. Спустя несколько минут я уже чистил зубы в ванной, а спустя ещё пять вытаскивал из ящика комода планшет и прицеплял к нему лист.
Положив в карман телефон, карандаш, кисть и ластик, я остановил взгляд на кюветах с акварелью. Немного подумав, я взял несколько штук, потом подхватил цветок, стакан для кистей и выскочил из комнаты. На кухне, засунув в рот бутерброд и зажав его зубами, я запихнул под мышку одну из бутылок крутой минеральной воды анатома и устремился на второй этаж, в его кабинет.
Закрыв ногой дверь с венецианским стеклом, я прожевал бутерброд и быстро оглядел антикварную обстановку кабинета. В дальнем углу стояли новые муляжи: один довольно большой и сложный по конструкции и второй, чуть меньше, по размеру скелета, что я рисовал в прошлый раз. На столе лежал серебристый ноутбук, папки и открытые книги с цветными иллюстрациями, и, хотя мне очень хотелось посмотреть, над чем работал хозяин кабинета, приблизиться к книгам я всё-таки не решился. Как же, наверное, удобно и приятно иметь в своём распоряжении такое просторное и светлое помещение, в котором можно заниматься любимым делом. К тому же в этом доме был зимний сад. Он делал особняк верхом совершенства. Теперь меня вряд ли кто разубедит, что любая оранжерея - это волшебное место. Я, конечно, понимал, что не всё так просто, что сад нужно содержать и за всем ухаживать, но достаточно было красоты всевозможных растений, названия которых я ещё не узнал, - или возможности увидеть, как всё это великолепие выглядит весной и летом, - чтобы потерять голову.
Положив всё, что принёс, на широкий подоконник, я выглянул в большое окно и посмотрел на покрытый белым покрывалом свежевыпавшего снега двор и на крыши соседских домов. Этот район отличался особой фешенебельностью, но дом анатома выделялся среди многих других своей готической архитектурой. Насколько же неравноценны для меня оказались Га-Па и Ганновер.
Туман уже рассеялся, и с неба падали новорождённые снежинки. Казалось, весь мир сжался и стал меньше в плену этого белого царства. В этом же кабинете, напротив, всё было с тёплыми оттенками древесины. Впечатление немного портил разве что молочно-серый... Я резко повернулся к стеллажам, но не увидел ни одной колбы с отвратительными младенцами. Зато память, которой хорошо бы уснуть, подсунула картинку: разбухшие лица, застывшие навсегда, ни имени, ни истории, ни судьбы.
Покрутив кольцо на большом пальце, я бросил взгляд на портрет мужчины с пристальным взглядом карих глаз. На мгновение мне даже почудилось, что он наблюдает за мной со стены. Что-то в его облике теперь напрягало. Скорее всего, дело было в этом кабинете, который имел привкус необычной профессии его хозяина. И всё же я был здесь.
- Прошу прощения, но мне снова нужна эта штука, - сказал я, подойдя к дубовому столу и взяв в руки уродскую вазу.
Открыв минералку, я сделал глоток и поморщился. Так и знал, что это гадость. Вылив половину воды в вазу, а остатки - в стакан для кистей, я опустил каллу в многострадальный древнегреческий лекиф и поставил его на паркет, а сам сел на край ковра и скрестил ноги. Выбрав в плейлисте любимого Jacco Wynia, я положил телефон рядом, позволяя фортепианной мелодии заполнить пространство.
Несколько раз согнув и разогнув пальцы, я задумчиво постучал карандашом по зубам, затем протянул руку и коснулся каллы. Нежная гладкость чёрного цветка и моё касание - лёгкое, чувственное, сожалеющее... Именно поэтому я не часто рисовал цветочные натюрморты, потому что не любил умирающую красоту.
Сделав лёгкий набросок и взяв в руки кисть, я на мгновение закрыл глаза, чтобы не видеть его, а почувствовать, как создаётся иллюзия чёрного цвета из смешивания нескольких оттенков, без возможности создать "чистый" чёрный из-за прозрачности акварели. Это оторванное от всего психофизическое мгновение доставило мне необъяснимое спокойствие, но, кажется, я забыл принять лекарство. Меня окатило волной паники, и рука быстро потянулась к карману за баллончиком. Вдохнув лекарство, я прогнал воздух через лёгкие. Мне хватило смелости на секунду представить, как может быть в следующий раз, когда у меня случится сильнейший приступ, как в детстве. Моя интуиция и логика сошлись во мнении: снова кома.
Я расслабил руки, прогнал эти мысли и продолжил рисовать, соревнуясь со временем, потому что день за окном набирал обороты. Спустя какое-то время мимолётное, едва заметное движение отвлекло меня от процесса и вернуло к действительности. Быстрым движением руки я отключил музыку.
Хуго присел рядом со мной на корточки. Его голубые глаза внимательно смотрели на мой рисунок.
Моё сердце зачастило. По спине пробежал внутренний холодок, более пронизывающий, чем снег за окном.
- Невероятно, - с придыханием произнёс Хуго, как будто говорил не мне.
Он обернулся на меня и смотрел несколько секунд, прежде чем снова повернуться к рисунку.
Овервег немного помедлил, затем провёл указательным пальцем по листу, размазывая невысохшую акварель и оставляя улиточный след, превращающий оттенки в размытый хаос пятен.
Застыв, я никак не прокомментировал его действия. Хуго снова повернулся, чтобы встретиться со мной взглядом. В отличие от меня он прекрасно вписывался в обстановку сверкающих поверхностей, дорогих тканей и великолепных картин этого дома в своём чёрном джемпере, подчёркивающем его худощавую фигуру, и брюках антрацитового цвета. Его волосы казались светлее обычного на контрасте с тёмной одеждой. Да, этот человек был красив. Очень. Но он производил на меня впечатление человека тревожного, и его красота при нашей первой встрече в этом кабинете сразила меня далеко не сразу.
- Простите за цветок, - сказал я, понимая, почему он это сделал.
Мужчина улыбнулся грустной, милой улыбкой, затем протянул руку, взял каллу, поднялся на ноги и предложил мне руку.
- Знаешь, что мне нравится в ней?
Только одна мысль пришла мне в голову: её токсичность.
- Она никогда не вызовет улыбку Дюшена.
Это было так неожиданно, что я подумал, что ослышался.
- Я имею в виду естественную улыбку радости, Якоб.
- Я знаю, что такое улыбка Дюшена, - глухо произнёс я.
- Не сомневаюсь, - он снисходительно улыбнулся. - Жизнь состоит из мгновений, а мгновения изменчивы, так же, как и символы, они бывают хорошие и плохие... - Хуго посмотрел на меня, поймал мой взгляд и тут же опустил глаза - всё это заняло не больше секунды, и, прежде чем я успел сообразить, что он собирался сделать, изящные тонкие пальцы сломали каллу пополам. - Ей не повезло.
Я поражённо застыл.
Блондин сделал пренебрежительный жест рукой, потом бросил сломанный цветок на дубовый стол.
- Она росла шесть месяцев, а ты, кажется, с ней уже закончил, - равнодушно произнёс Хуго.
Я хотел что-нибудь ответить, но не знал, что сказать, поэтому сильно сжал челюсти. Чувствовал я себя странно из-за того, что только что произошло, но Хуго не должен был знать, какие мысли проносились в моей в голове.
- Не хочу, чтобы ты подумал, будто мне жалко одного несчастного цветка для тебя, но он особенный, - уточнил Овервег, объясняя своё высказывание более конкретно: - Не могу ничего поделать с тем, что я немного собственник.
Он посмотрел мне в лицо и засмеялся тихим, грустным, безрадостным смехом.
- Знаю, знаю... Не обращай внимания, - блондин скрестил руки на груди и прислонился бедром к столу. - Я выращиваю их для Августа, а это всё равно что... посвящать стихи шпротам в масле.
Овервег снова засмеялся.
- Почему? - выдавил я.
Он замолчал, рассеянно скользя взглядом в сторону моего испорченного рисунка на полу.
- Жизнь могла бы быть такой простой, да? - не поднимая глаз, негромко произнёс Хуго. - Тёплое солнце днём, бокал красного вина вечером и любовь ночью. Если только солнце не паргелий, вино не суррогат, а любовь не иллюзия.
Каждое слово, произнесённое мной тогда в кафе, вернулось сейчас ко мне с невероятной ясностью.
- Мгновения драгоценны, они быстротечны. Тебе нужно столько всего успеть, Якоб: принять правильное решение, совершить самую большую ошибку, влюбиться... Всё может исчезнуть в один миг, - Хуго тряхнул головой, как будто прогонял дурные мысли. - Меня потянуло философствовать, прости. Но ты мне кажешься очень интересным и уже достаточно взрослым. Ты ещё не окончил школу, так ведь?
- Я не люблю школу, - вырвалось у меня.
Он, казалось, был искренне удивлён.
- Почему? У тебя плохая успеваемость?
Такая важная веха в жизни, как окончание школы, не имела для меня большого значения, но приближала к мечте об академии.
- Нет, - я пожал плечами, - я не люблю её по другой причине. Она напоминает мне рабство, лишение свободы. Свобода необходима для души.
После своих слов я немного смутился. Прозвучало высокопарно. Хуго был образованным человеком и, скорее всего, как и Ауверс, происходил из интеллигентной, если даже не высокоинтеллектуальной семьи.
- Мудрые слова, Якоб. Но свобода души - это процесс, а не состояние, и она требует постоянной работы над собой. Даже в рабстве человек может сохранить свободу.
Он произнёс эти слова легко, непринуждённо и, похоже, совершенно искренне, но я всё равно почувствовал неприятный укол.
- Каким образом? - с вызовом спросил я.
Хуго, не обращая внимания на мой тон, приблизился ко мне и улыбнулся.
- В мыслях, Якоб, в мыслях.
Я глубоко вдохнул. Лёгкий аромат его одеколона проник в мои ноздри, и этот запах мне понравился. Засунув руки в карманы джинсов, я повернул голову на портрет, прячась от умного взгляда голубых глаз. Нет, этот мужчина не был высокомерным, и, честно говоря, я знал, что не выйду достойно из этого разговора, потому что не был тем, с кем можно было бы спорить, и у меня были конфликты только с одним, очень неприятным человеком, который и рядом не стоял с ботаником из университета. А Хуго Овервег не был неприятным. Он был изящен, полон дымных тайн и не спешил отвечать откровенностью на откровенность.
Я поднял глаза и посмотрел на него по-другому. Разглядывая его руки, я поймал себя на мысли, что хотел бы узнать, на что они ещё способны помимо сломанного цветка. Устремив взгляд прямо в его голубые глаза, я заговорил, тщательно подбирая слова:
- Нельзя так. Нельзя прятаться от реальности. Если всё в вашей жизни ненастоящее, может быть, стоит спросить себя "почему"?
Наконец-то мне удалось больно его задеть за испорченный рисунок, хотя удовольствия это не доставило. Лицо блондина стало отстранённым. Между нами повисла неприятная тишина.
- Что случилось, Якоб? Я вызываю у тебя неприязнь? - спросил он, нарушая молчание, голосом, полным уверенности, которой так не хватало мне.
Нет, он не вызывал у меня неприязнь. Мне откровенно было всё равно, какое место он занимал в жизни Августа. При всём желании я не мог объяснить почему, но я не испытывал никакой ревности, наверное, потому, что понимал, что между мной и хозяином этого дома не может ничего быть. Вероятно, потому что я выбрал того, кто казался мне более подходящим для первых отношений.
Сейчас меня разрывало противоречивое чувство, потому что моя ситуация была какая угодно, только не обычная. Это объясняло огромное количество новых ощущений, которые множились от общения с мужчиной напротив. Овервег был единственным человеком, который так глубоко меня впечатлял при каждой встрече, и я осознавал, что он был единственным человеком, которого я хотел бы очень внимательно слушать. Вероятно, мы разделяли одни и те же моральные принципы и взгляды на мир. В другой жизни, возможно, мы могли бы быть друзьями. Дружба, рождённая общим объектом любви. Может быть, дружба, рождённая на понимании.
- Я хочу нарисовать вас.
- Ты хочешь нарисовать меня? - удивлённо переспросил он.
Я медленно кивнул и посмотрел на кольцо на его левой руке.
- Да.
Он довольно долго и пристально смотрел на меня, затем широко улыбнулся.
- Я не... - Хуго резко выпрямился, громко и взволнованно выдохнул. Голубые глаза ярко заблестели. - Это будет... Ну, знаешь.... Как? В какой позе? Как мне лучше позировать?
"Нарциссизм - слабость", - мелькнула мысль.
Я поднял с пола свой рисунок и всё, что разложил на полу, затем повернулся к Хуго лицом и произнёс:
- Вам не обязательно быть рядом, когда я буду рисовать. Я просто хочу нарисовать ваши руки.