7
Завтракая, я рассказывал бабушке о том, что моя работа, отправленная на конкурс Jugend kreativ в номинации "Изобразительное искусство", заняла второе место по технике исполнения и девятое по тематике этого года. Учитывая масштаб международного молодёжного конкурса, мой результат был превосходным.
- Что это, Якоб? Я ничего не понимаю, расскажи подробнее.
- Ну...
- Ты рисовал акварелью? Какой-нибудь пейзаж? Портрет?
- Не-ет, ба. Это графика. Это когда рисуют карандашом, углём, пером или сепией.
- Чем же рисовал ты? А главное, что?
Я начал рассказывать о своей работе, о сложной теме конкурса и моих страхах не справиться с задачей, и выражение лица бабушки менялось от заинтригованного к тому, что можно было назвать гордостью за меня. Мы ещё несколько минут болтали, и я уже собирался уходить в комнату, чтобы не мешать ей на кухне, но тут вспомнил, что хотел сказать ещё кое о чём.
- Ба, мне надо в торговый центр, у меня закончились листы.
- Хорошо, но сначала тебе надо позвонить маме.
Я встал из-за стола, положил грязную тарелку на столешницу рядом с раковиной и засунул руки в карманы.
- Зачем?
- Затем, что она твоя мама.
Я недовольно поморщился.
- Она хотела извиниться за Петера, а извиниться ей есть за что.
- А он не хочет извиниться?
Бабушка улыбнулась, и это была грустная улыбка, даже не улыбка, а так, лёгкое движение губ.
- Вот позвони и спроси у неё об этом.
Она пристально в меня вглядывалась, а я сосредоточенно изучал две грязные бирюзовые чашки в раковине, представляя, как Август и Хуго пили только что из них свой утренний кофе.
- Я не хочу ни с кем об этом говорить. Неужели эти звонки что-то изменят в моей жизни?
В глубине души уже нарастала злость. После каждого конфликта с отчимом я твердил себе, что это просто пустяк. Один из тех, что бывают в любой семье, которые могут длиться месяцами, прежде чем люди привыкнут друг к другу. Но отдалённая часть разума не могла не задаться вопросом, чем же на самом деле я так его раздражал? Скорее всего, наша проблема называется одним из тех сложных терминов, о котором знают только психологи. Наверное, когда слышишь это название впервые, до тебя доходит, что вскоре оно станет прекрасно знакомо тебе. Попытки Петера занять родительскую позицию, жестокое требование уважения и дисциплины - всё это его дерьмо, естественно, вызывало мой протест. Этот человек методично действовал мне на нервы, заставляя терпеть, хотя он не был кровью от моей крови.
- Мне надоело, что он постоянно цепляется ко мне, что обращается со мной, как с умственно отсталым, которого надо постоянно чему-то учить! - достав баллончик, я нервно вдохнул лекарство под понимающим взглядом бабушки. - Со мной всё в порядке!
- Якоб, обида - это ложный путь. Я нисколько не хочу, чтобы ты превратился в застрявшего в негативе человека, который не способен к прощению.
- Но это тру-у-удно, ба... - я в бессилии ударил ногой по стулу.
- Такова жизнь. Прости его и живи дальше. Почему нельзя держать на душе обиду, дорогой?
- Потому что это слишком тяжёлый "эмоциональный груз", - тоном ученика, хорошо выучившего урок, ответил я. - Потому что он придурок, а я нет.
- Правильно, - улыбнулась бабушка, - а теперь что надо делать?
- Заниматься своей жизнью. Пойти в новую школу и завести новых друзей.
- Прекрасно. Ты сможешь это сделать сразу после каникул.
- Это тру-у-дно... - я рухнул обратно на стул и положил голову на руки.
- Почему?
В своё время одноклассники пытались подружиться со мной и даже приглашали на вечеринки, но это продолжалось недолго. Я отказывался, а во время разговора давал исключительно односложные ответы, и меня оставили в покое. Тоби был единственным, кто был рядом со мной все годы, что я учился в Ганновере, мои односложные ответы его не отпугнули.
- Во-первых, я там никого не знаю, - пробубнил я.
- Узнаешь. Запишешься в кружок по изобразительному искусству.
- Его там не-е-ту.
- Тогда в театральную студию.
- У меня нет харизмы, ещё я маленького роста, и мне дадут роль куста.
- Перестань. У тебя очень красивая внешность.
- Не-е-ет.
- Всё, - она подошла и стукнула меня свёрнутым кухонным полотенцем по голове, - вставай, я дам тебе денег. Погуляешь по магазинам, а не только купишь листы.
Я застонал, не поднимая головы.
- Вставай!
- Оке-е-ей.
Я медленно встал и обиженно посмотрел на бабушку.
- А теперь иди к герру Ауверсу и спроси, не подвезёт ли он тебя, ему по пути.
Я рухнул обратно на стул.
- Иди, - решительно скомандовала она.
Встав, я гордо вздёрнул нос и пошёл к двери.
- Деньги у меня есть.
- Замечательно. Под ноги смотри, а то споткнёшься.
Я фыркнул.
- Слушаюсь.
Вскоре, собравшись с духом, я поднял руку, чтобы постучаться в дверь кабинета.
- Доброе утро, - услышал я голос за спиной.
Обернувшись, я неловко отошёл от двери. Передо мной стоял Хуго Овервег. Он был немного заспанный, в шёлковой алой пижаме в китайском стиле, верх которой был полностью расстёгнут, открывая красивый торс.
Сгустки алого, багряного, бордового и золотого... и светлые волосы, которые на этом кровавом фоне выглядели как снег. Моя неловкость всё нарастала. Но я всё равно не отводил от мужчины взгляд. Второй раз в облике этого человека что-то заставляло меня заворожённо замереть. Вот что: глаза - большие, умные, внимательные. Хуго перевёл взгляд на меня.
Я почувствовал вес своей головы, когда она склонилась набок. Мне захотелось ощутить пальцами прикосновение к утончённой, слишком яркой гладкой ткани пижамы, которая зимой скорее охлаждала, чем согревала. Этот человек не боялся холода, он его любил.
Должно быть, я слишком громко вздохнул, подавив это желание, потому что мужчина сказал:
- Прости, я тебя напугал?
- Нет.
Было немного неловко встретить Хуго в таком откровенном виде, но я не боялся разглядывать его, изучать его внешность. Он сделал ко мне шаг, и мы оказались в непозволительной близости друг от друга. Рубашка его шёлковой пижамы скользнула от движения в сторону и открыла левую сторону груди. Мой взгляд упал на татуировку лисы в солнечном круге, удивительного красного и золотого оттенков. Это открытие на его теле заставило меня позабыть о подавленном желании не прикасаться. Словно зачарованный, поражённый совершенством и изяществом линий, в задумчивости я коснулся кончиками пальцев этой красивой татуировки. Медленно проводил по её контурам - неспешный ход пальцев, напоминающий танец, вверх-вниз по тёплой коже. Тепло его тела создавало странное ощущение, являя разительный контраст с неприятной стылостью вокруг. Мысленно представив, что этой кожи коснётся пронзительно-холодный воздух, я быстро перевёл взгляд на лицо Хуго и, не увидев недовольства на нём, снова опустил глаза на свою руку. Тщательно изучая эту необычную безупречную технику, каждая тонкая линия в которой выглядела как фрагмент изысканной головоломки, я мысленно "считывал" тональную структуру. Закончив, моя ладонь полностью покрыла рисунок.
Удар. Биение сердца. Словно обжёгшись о него, я резко убрал руку.
- Это не настоящее золото. Это иллюзия, - обвинительным тоном произнёс я.
- Иллюзия? - прищурившись, спросил Хуго.
На его лице появилось приближение улыбки, вот-вот - и она расцветёт на губах и заиграет во взгляде.
Я прямо посмотрел ему в глаза и произнёс:
- Это контрасты и переходы, которые визуально напоминают золото.
- Неужели?
- Да. Мозг прекрасно знает, как выглядят переливы золота, - я кивнул на татуировку. - За счёт градиентов и текстурных эффектов он обманчиво воспринимает пигмент как настоящий металл.
- Ты очень умный, Якоб. Ты прав, ещё эта татуировка обошлась мне очень дорого: я сделал её в Америке у известного мастера.
Блондин расцвёл в улыбке, а затем слегка наклонился к моему лицу и посмотрел в глаза.
- Я тоже вижу иллюзию. Это не настоящий лёд.
Дверь кабинета распахнулась, и мы с Хуго резко отодвинулись друг от друга.
- Ты что-то хотел, Якоб? - меня смерил пристальный взгляд серьёзных карих глаз.
Резкий тон вопроса застал меня врасплох. В воздухе повисло напряжение, оно нарастало, как круги от камня, брошенного в воду. Но меня поразило не это. Я следил за тем, как звук за звуком с губ Августа слетали слова.
- Я опаздываю, - он перевёл взгляд на часы на запястье, а потом снова посмотрел на меня.
Нет. Новизна была в другом. Интонация, с которой мужчина произнёс моё имя. Скрытая угроза прозвучала слишком явно.
"Ты от меня так просто не избавишься. И если придётся, я сделаю для этого всё".
Мне внезапно нестерпимо захотелось скорее уйти от двери этого кабинета. Моё лицо буквально пылало, а сердце бешено колотилось.
- Мне надо в "Кауфхоф", бабушка сказала вам по пути, - быстро произнёс я.
Анатом довольно долго молчал, словно припоминая, где этот "Кауфхоф". Пауза была почти оскорбительной, наконец, он ответил:
- Боюсь, ничем не могу помочь, сегодня у меня другой маршрут. А вот Хуго - возможно, - Август легко коснулся его плеча и размашисто зашагал к лестнице.
Я бросил растерянный взгляд на блондина. Тот сжал губы в тонкую линию.
- Подождёшь двадцать минут?
- Подожду, - тихо ответил я и сразу прикусил язык, поняв, что совершил ошибку. Выходило так, что я навязывался.
- Тогда увидимся позже, - его снисходительная улыбка на мгновение неприятно пригвоздила меня к месту. - Кстати, ты рисуешь, Якоб?
Хуго снова наклонился и, слегка понизив голос, произнёс мне на ухо:
- На самом деле он не такой устрашающий, как себя ведёт.
Последовала секундная заминка. Я отвернулся от красивого лица Овервега и решил вернуться в свою комнату.
Через несколько минут я стоял в комнате, застёгивая молнию на флисовой толстовке. Надев наушники и выставив громкость до отказа, я в нерешительности посмотрел в окно и закрыл глаза. На внутренней стороне век танцевали оттенки алого и золотого татуировки Хуго. Её контуры в моей голове звали к папке с листами и карандашам в первом ящике комода.
Мои глаза распахнулись. В этом доме я постоянно касался трансцендентности, пусть на миг. И это было необычно.
Я нервничал, но не понимал почему. Никаких причин волноваться.
"Успокойся, Якоб".
Мой взгляд скользнул по стоящему в углу чемодану, который я так и не убрал в шкаф. Убрать его с глаз долой было бы поступком слишком опрометчивым, даже обманчивым. Присутствуя в этой маленькой полупустой комнате, чемодан служил напоминанием, что я всё-таки гость в этом доме. Мне оставалось несколько месяцев школы, потом экзамены - и здравствуй, студенческое общежитие.
С не покидающим меня смятением я проверил лекарство в кармане джинсов, схватил рюкзак, куртку и сигареты, затем вышел из комнаты и быстрыми шагами двинулся на выход из особняка.
Натянув шапку ниже на уши, я вышел из бокового входа и зашагал по узкой дорожке, как по размытой границе между зимним садом и домом. Голова шла кругом, было непонятно, где заканчивалось одно и начиналось другое. Высокие стеклянные окна демонстрировали мне защищённый зелёный рай, по которому расхаживал Фрай, занимаясь своими делами. Я отвернулся от него, проходя совсем близко, но невольно повернул голову и увидел, как он нагнулся с опрыскивателем в руках над большим растением.
Оказавшись у фасада и ступив на очищенную от снега длинную подъездную дорожку, заставленную дорогими машинами, я быстрее пошёл к огромным автоматическим воротам. Выйдя за территорию, я зашагал по полупустой улице. От холода у меня едва не заледенело дыхание. Мороз проникал под одежду, просачивался под кожу и медленно, но верно вытягивал решительный настрой добраться до торгового центра пешком. Вся жизнь на улице застыла в ледяном оцепенении, наверняка сегодня были побиты какие-нибудь температурные рекорды. Большая привычная буква H на жёлто-зелёном фоне, как и на всех автобусных остановках, едва виднелась дальше по улице. Ветер швырял в лицо колючие мелкие снежинки, заставляя опускать голову и втягивать её в плечи. Снежинки отскакивали от мембранной ткани куртки, синяя шапка стала бело-синей. Засунув руки поглубже в карманы, я подумал, что нужно будет купить перчатки, теперь они точно необходимы, с учётом того, что всю зиму я проведу здесь.
Когда я благополучно добрался до остановки и встал, чтобы посмотреть номера автобусов на электронной таблице, в моих наушниках на полную громкость играла Kontra K "Monster", поэтому я не услышал, как за моей спиной резко остановилась машина. Из большого чёрного BMW вышел человек. Высокий. Недовольный. Рука в чёрной кожаной перчатке схватила меня за рукав, мужчина открыл пассажирскую дверцу и с силой пихнул меня внутрь машины.
Шапка съехала мне на лицо, один наушник выпал, и я услышал, как дверь с силой захлопнулась. Вытащив оставшийся наушник и сдвинув шапку, я с бешено бьющимся сердцем наблюдал, как крупная мужская фигура в чёрном пальто развернулась и обошла машину. Мужчина сел за руль и медленно повернулся ко мне. В моё лицо упёрся холодный взгляд карих глаз. От идеального внешнего вида мужчины веяло уверенностью в себе и откровенным врождённым чувством превосходства. Я в своей нелепой объёмной куртке и большой вязаной шапке снова был полной противоположностью этого властного человека.
- Вам было не по пути, - воинственно проговорил я.
Одна прядь волос выбилась из его идеальной укладки и теперь лежала на виске. Август резко провёл рукой в кожаной перчатке, убирая её назад. Внимательно глядя на меня и хмуря тёмные брови, мужчина втянул воздух сквозь сжатые зубы, явно сдерживая какие-то слова. Потом отвернулся от меня и надавил на газ.
- Пристегнись.
- Ладно, - сказал я, беря в руку ремень безопасности.
Стеклоочистители двигались по лобовому стеклу, которое засыпал непрекращающийся мелкий снег. Торговый центр находился в сорока минутах езды от дома анатома, где городской бетон брал верх над великолепием снежных гор.
Август сбавил скорость и повёл машину медленнее по извилистой заснеженной дороге, и я понимал, что из-за сегодняшней непогоды мы будем добираться ещё дольше. Я бросил взгляд на приборную панель, которая показывала половину десятого утра и что на улице минус восемь градусов, но за завтраком бабушка обмолвилась, что ночью было целых минус шестнадцать.
В тишине между нами с надменными нотками в интонации прозвучал необычный вопрос, который чаще всего задают детям:
- Кем ты хочешь стать, Якоб?
Я задумался и не спешил отвечать на вопрос. Идиот Петер однажды сказал мне, что в людях искусства нет ничего, достойного уважения. Они не важны и не нужны обществу. Что я мог ответить сборщику щелочных аккумуляторов? Что всё равно хочу стать частью их мира, плыть против течения, работать на грани фола, терпеть унижение, но чтобы в итоге у таких, как герр Ауверс, были картины, чтобы украсить ими коридор, а в лучшем случае - кабинет? Воспоминание об отчиме снова вызвало тошноту. Я громко сглотнул.
- Моя цель - поступить в Мюнхенскую академию изобразительных искусств, - с вызовом произнёс я.
Я молчал, ожидая, что анатом тоже назовёт меня дураком. Наконец, спустя несколько бесконечных минут мужчина задал новый вопрос:
- Ты готовишь портфолио? - его интонация заметно смягчилась.
Я удивлённо обернулся на Августа и сел ровно. Вопрос прозвучал неожиданно и привёл меня в замешательство.
- Да, по техникам и основам всё готово. Я... - мой взгляд упёрся в ладони, сжимающие наушники, - сейчас я думаю над концептуальными работами, потому что мой учитель говорит, что это моя самая сильная сторона, - затараторил я. - Но самое сложное не это, а письмо...
Я взволнованно убрал съехавшую на лоб шапку и нахмурился.
- Письмо? - анатом мельком взглянул на меня и вернул взгляд на дорогу.
- Ну да! Мотивационное письмо, объясняющее мой творческий путь, цели и видение искусства. Это такая жо... - я прикусил язык и посмотрел на мужчину.
- Так в чём проблема описать видение и свои цели? Ты же не аутсайдер, у тебя есть учитель и желание учиться в академии, - строго допытывался он.
Я смотрел на его притягательные черты, раздумывая:
"Ему это правда интересно или эти вопросы звучат просто для поддержания разговора?"
Технически ко мне мало придирались и мой учитель, и жюри различных конкурсов, в которых я принимал участие. Немногие, как говорили мне, способны выходить за рамки "юношеского" творчества, да ещё и без ошибок. Но обычно мне не нравилось выполнять то, что требовалось для обучения. Я не чувствовал ни малейшей эмоциональной связи с этим. На ум пришло: "Творчество vs. шаблон". Об этом ещё давным-давно мне заявил Тоби.
- А что насчёт вас? Вы всегда хотели стать анатомом?
Наступило молчание. Август внимательно смотрел на дорогу, а я в свою очередь смотрел на его точёные черты лица, почти грубо сложённые из высоких скул и острого носа, на гладко выбритые щёки, светлую кожу, на горло белого вязаного свитера, край которого соприкасался с тёмными волосами на задней части шеи, на чёрное шерстяное пальто, которое дополняло элегантно-хищный образ. То, как он всегда держался, сила его крупного тела и взгляд этих глаз напоминали мне что-то звериное, дикое. Почему-то я очень сомневался в словах Хуго о том, что этот человек мягче, чем кажется. Но, возможно, мягким он бывает лишь с ним.
- Я сделал это назло отцу.
Прозвучало убедительно и по существу.
- Я обладатель дворянского титула. Август фон Ауверс. Мой отец...
Я приготовился слушать дальше, краем глаза следя за выражением его лица, но Август поймал мой взгляд, и наступило долгое, настороженное молчание, которое снова прервал его вполне себе конкретный вопрос:
- Что случилось с тобой дома?
Оказывается, вот о чём он думал, пока молчал.
Я медленно покачал головой и глубоко вздохнул.
- Люди иногда бывают неприятными. "Никто не совершенен", - так говорит бабушка. Но я считаю, что мой отчим - придурок.
Кожаные перчатки скрипнули от сильно сжавшихся на руле рук. Это не ускользнуло от меня и на мгновение приковало моё внимание.
- Расскажи мне больше.
Излишне говорить, что я не собирался этого делать, но я бы и не успел, потому что машина остановилась на очищенной от снега парковке торгового центра, и я быстро взял лямку рюкзака в руку.
- Спасибо, что подвезли. Всего хорошего.
- Я иду с тобой.
Я удивлённо повернулся к мужчине и увидел его горящий взгляд направленный на меня.
- Нет нужды меня провожать, я сам найду нужный магазин.
Поёрзав на своём месте, я поправил шапку и широко улыбнулся серьёзному взгляду.
- Чему ты улыбаешься?
Его вопрос прозвучал немного резко.
- Ещё бабушка говорит, что мир не может без любви, - ответил я.