3
Сегодняшний декабрьский день был холодным и негостеприимным. Он был таким по многим причинам. Мобильник, который благополучно вернулся ко мне из Ганновера, зазвонил в семь утра. Я резко проснулся, затем, всё ещё заторможенный, протянул руку и вытащил его из-под подушки. Чёрт! Почему я вечно забываю отключить будильник на каникулы? Я проспал всего каких-то три часа. Глубокая ночь всегда была моим временем тишины, это было время, которое я любил.
Мой взгляд упал на окно, за которым было ещё темно. Вчера температура опустилась на пять градусов ниже нуля, и отопление в доме анатома было включено на полную мощность. Уличные фонари, уходящие параллельными кривыми линиями вдаль, к горам, казалось, предлагали следовать за ними в небытие, и от этого внутри меня ещё больше нарастала бессмысленная паника. Совершенно безосновательный, но почему-то сладкий и необъяснимо возбуждающий страх, и мне никак не удавалось с ним совладать. Возможно, я всё ещё был под влиянием сна, когда меня резко разбудил телефон.
Я почувствовал, что весь в поту и сбросил одеяло. Сон уже немного размылся, но, определённо, это было что-то эротическое. И возможно, этот сон затаится в подсознании и будет продолжать действовать на меня в течение всего дня. Я посмотрел на свой пах, затем неуверенно засунул руку в трусы и обхватил член.
Да, так и есть: сочетание эротического сна и реальности. И я не знал, отчего мне сейчас так приятно прикасаться к себе, может, и не от воспоминаний сна...
Я вымылся под душем, вытерся полотенцем, высушил волосы висящим на крючке старым феном и, напоследок, почистил зубы. Свежее белье, светло-голубые джинсы, подвёрнутые снизу до лодыжек, и свободный бежевый свитер, больше похожий на покрывало, который я натянул на голое тело. Вопрос выбора одежды для меня никогда не стоял: я носил то, что мне покупала мать, а объёмный свитер какого-то крутого бренда был особенным подарком бабушки на это Рождество. Но он достался мне раньше срока.
Этим утром бабушка отправилась с Фраем в Фюссен. В отличие от меня, она рано поднималась, потому что всегда, по-прусски чётко, вставала раньше всех в доме - ровно в пять утра. Свои правила она не меняла никогда, и новый дом герра Ауверса, где бабуля работала меньше, чем полгода, никак не повлиял на её привычку.
Где-то в глубине дома шумел пылесос: приходящие два раза в неделю женщины из клининговой компании наводили чистоту в особняке. На кухне витал запах маринованного мяса, и от него мой живот тут же скрутило, как будто само понятие пищи было для меня чуждым и отвратительным. К тому же в этом мясе был чеснок. Фу!
Сделав себе миску хлопьев с кусочками банана, я через силу съел лишь несколько ложек и, надев наушники, включил телефон. Полистав плейлист, я выбрал Provinz "Verrate deine Freunde". Поставив на повтор, я включил звук на максимум.
Снова захотелось побродить по дому. Напевая, пританцовывая и перепрыгивая через ступеньки, я поднимался по лестнице на второй этаж. Мои босые ноги ощущали приятное гладкое дерево.
Две ступеньки вверх... одна назад... поворот...
Свитер болтался на мне, как мешок, оголяя то одно плечо, то другое. Наверху, слегка напрягшись, я аккуратно прошёл мимо красивой двери с венецианским стеклом, как будто она могла меня укусить, а пройдя, победоносно обернулся на неё. В кабинет заходить я не рискнул (вдруг анатом был там?), хотя меня до сих пор словно невидимыми нитями тянул к себе серьёзный взгляд карих глаз на портрете, так искусно написанный неизвестным художником.
Я вздохнул, а затем широко улыбнулся и подпел:
"An allen andern nicht... da, da-da, da..."
Двигаясь дальше и пританцовывая, прикрыв глаза, я проводил пальцами по маленьким золотым рамкам c фотографиями на стене, раскачивая их. Одна, вторая, третья...
"An allen andern nicht... da, da-da, da..."
Казалось, что всё, что меня окружало, было взято из исторической книги, и, скорее всего, хозяин дома был аристократического происхождения. Всё в доме анатома выглядело внушительно: панели из дорогой древесины, декоративная отделка мягкой мебели, ручная роспись по атласу и много хрусталя. Я выглянул в окно большой просторной спальни. Ветер сдувал снежинки с крыш соседних и таких же огромных домов, и они ударялись в оконные стёкла. Наверное, все жители Гармиш-Партенкирхена сегодня очищали свои машины от льда или, спотыкаясь и оскальзываясь, брели по покрытым льдом тротуарам.
Я отвернулся, схватил край огромной белой органзы с окна и, держа её за край, запрыгнул на кровать с синим бархатным покрывалом. Подбросив её в воздух, я посмотрел на танцующие в воздухе пылинки...
"Oh, eines Tages werd'n wir sterben... da, da-da, da..."
Обойдя всё правое крыло и заглянув в каждую комнату, я двинулся обратно. Мои ноги резко остановились у двери кабинета. Рука сама взялась за ручку и повернула её...
"Doch an allen andern nicht... da, da-da, da..."
Анатома внутри не было, но вместо этого возле его стола стоял скелет в натуральную величину, закреплённый на подставке. Я открыл от удивления рот, вытащил наушники и приблизился к нему на пару шагов, но тут же выскочил из кабинета и понёсся в свою комнату.
Швырнув наушники на кровать, я открыл ящик комода и уставился на деревянный пенал с чёрнографитными карандашами, с которыми по традиции никогда не расставался, затем сунул руку в папку с листами. Она была удручающе полупустой. В общем, пока не облом. Немного подумав, я вытащил три кюветы глянцевой акварели, кисть и поспешил обратно на второй этаж.
Неожиданно мой взгляд привлекла большая приоткрытая дверь, в которую я давно хотел, но пока так и не вошёл.
Это был вход в оранжерею. Он представлял собой тамбур с двумя резными деревянными дверями, чтобы не выпускать изнутри тепло. Я остановился возле этих дверей, ведущих в зимний сад, и аккуратно переступил первый, а затем второй порог.
Я смотрел во все глаза, поглощённый новым объектом созерцания. В просторном светлом помещении со стеклянной крышей царили тишина и зелёный цвет. Белая, снежная тишина за стеклянными окнами от потолка до пола и травяной, природный насыщенный зелёный оттенок. Словно я находился в своём миниатюрном стеклянном флорариуме, который остался в Ганновере на одной из моих полок над письменным столом. В голове заворочался клубок восторженных вспышек. Так и подмывало зайти глубже и обследовать каждый сантиметр этого места, осмотреть каждое растение. Нет, не сейчас... Я быстро развернулся и закрыл за собой обе двери.
Только в кабинете анатома я понял, что мне не во что налить воды, я оглядел дубовый стол и мне на глаза попалась знакомая ваза.
"Надо было помыть".
Однако я постарался как можно скорее выбросить эти мысли из головы. Сбегав в ванную на первом этаже, я налил внутрь вазы воду и перевернул её над унитазом. Из узкого горлышка ничего, кроме воды, не вылилось, значит, кто-то уже помыл её за меня. Что ж, спасибо.
Закатав край ковра, я сел на пол, скрестил ноги и подпёр подбородок рукой. Мой взгляд обвёл кабинет, возвращая воспоминания чужого страстного поцелуя. На секунду я попытался представить, какие ощущения он дарит...
Прикусив кончик карандаша, я достаточно долго рассматривал скелет, прежде чем начать. И снова мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы отогнать посторонние мысли о целующихся мужчинах возле этого стола и смешать правильный тон для нижних сторон костей, где тени были темнее. Вот моя кисть сделала несколько штрихов по предварительно смоченной бумаге, и я замер, наблюдая, как растекается во все стороны прозрачная, как лёд, акварель. Всё получалось хорошо, и я ощущал в груди приятное тепло от процесса.
Какое-то время спустя посторонний шум привлёк моё внимание. Что это, бабушка и Фрай вернулись или кто-то идёт в кабинет?
Да, это чьи-то тяжёлые шаги!
Тревога поднималась внутри, будто апвеллинг со дна моря. Дверь со знакомым предательским скрипом отворилась.
Подскочив от неожиданности, я так резко обернулся, что опрокинул уродскую вазу с грязной водой, которая тёмной лужей растеклась по паркету. К счастью, я успел схватить рисунок, прежде чем он намок.
- Почему-то я не удивлён.
Герр Ауверс продемонстрировал мне хищную улыбку и сложил руки на широкой груди. Мужчина передо мной был одет с иголочки, в безупречный тёмно-коричневый костюм с кремовой водолазкой. Не за что зацепиться глазу, всё слишком идеально.
- Ну ладно, я всё. Мне пора бежать, - быстро произнёс я, поднимаясь на ноги и стараясь не смотреть на мужчину. - Сейчас я всё уберу.
Пока я суетился с рисунком, уродской вазой, красками и бросал на анатома беглые взгляды, он пристально наблюдал за мной и молчал.
Я же стеснялся разглядывать и изучать его, но понимал, что просто не мог насмотреться на красивые, опасно резкие черты, и с трудом сдерживался, чтобы не показать, что в настоящий момент меня ничто так не интересует в этом кабинете, как этот мужчина.
"Дозировано, - произнёс я про себя слово, которое пришло на ум, - в нём всё дозировано".
Можно было не опасаться, мне казалось, анатом вряд ли что-то ещё отмочит, как в прошлый раз, когда мы были наедине.
- Ты необычный, Якоб, - склонив голову набок, задумчиво произнёс герр Ауверс.
Босой ногой я перевернул обратно край ковра и вздёрнул подбородок, одаривая при этом мужчину нарочито отстранённым взглядом.
Меня не интересовало ни чужое мнение, ни даже собственное на мой счёт. В некоторых определениях бывает что-то насильственное. Слово "необычный" не позволяло дать чёткую оценку, вынуждало сначала анализировать. Зато оно скрывало от других мысль, что парень напротив них, мягко говоря, странный. Если он всего лишь необычный, то это ещё не псих: иллюзия остаётся нетронутой.
Для меня этот термин никогда ничего не значил. Если бы я воспринимал его всерьёз, то был бы сейчас рад или расстроен от слов Августа Ауверса. Бессмыслица. Пустая трата времени. Мне достаточно было знать, что, несомненно, я был не такой, как все. Глупо было бы не принимать реальность. А реальность заключалась в том, что Якоб Линденау был фриком. Я не тратил огромного количества энергии на обиды или оскорбления, не гнался за результатами в учёбе, не вовлекался в мышиную возню одноклассников, не всегда следовал правилам, в чём-то был неправильным сыном, внуком, другом. Не кормил свой эгоизм, не развивал цинизм. Звучит убедительно? Да. А ещё я был почти одинок, но может быть, так даже лучше. У себя в голове я выстроил иную реальность, где косых взглядов не существовало. Может быть, я проецировал её на себя и других, но всё же я не мог понять одного: почему другие не видят того же, что и я? Тысячу раз "может быть"... Но прямо сейчас эта мысль меня уже не волновала.
- Что тебя в нём привлекло, я могу поинтересоваться? - мужчина провёл рукой по чёрным волосам, немного длинным на макушке и коротко стриженным на затылке.
"Что?"
Мой взгляд снова упал на скелет. Я приблизился к нему и подметил для себя новое: правильный геометрический рисунок рёберной решётки - дугообразные хрупкие кости, изящные, как плауэнское кружево, гладкие кости головы с черепными швами. Особенно притягивал лицевой отдел, где царствовали скуловые кости, определяющие ширину лица, а носовые - его высоту, создавая гармонию форм...
Не удержавшись, я тронул глазницы и успел отметить их удивительную четырёхгранность.
Словно зачарованный, я продолжал смотреть и водить кончиками пальцев по костям.
"Когда-то этот человек был живым, - подумал я. - Он ходил, дышал и питался, и... был на полпути между красотой и кошмаром. Ведь сначала его плоть гнила, пока не забелели эти голые кости. Анатом мог наблюдать этот процесс, так же, как его садовник наблюдал, как распускается цветочный бутон. Наверное, в его работе это один из редчайших и ценнейших моментов, а если он не проникался этим моментом, не восхищался этой природной магией, которая..." Впрочем, я не совсем понимал, чем занимается анатом.
- Он тебя пугает? - раздался вопрос.
Всегда был первый раз, конечно. Что-то было в том, когда видишь что-то необычное впервые. И это что-то оставалось со мной до следующего подобного случая. Оно останавливало биение сердца - всего лишь на долю секунды - и как бы говорило: "Что ты видишь здесь, Якоб?"
- Нет, не пугает. Он не как... не как молочно-серый, там... - я махнул в сторону колб с младенцами.
Ауверс посмотрел на стеллажи.
- А что не так с молочно-серым?
- Он липнет ко мне, когда я смотрю, а потом тащится за мной по всему дому, это... это словно паук, который норовит поймать и затянуть в свою сеть.
- Интересно, - задумчиво ответил анатом, не сводя с меня пристального взгляда. - Это не настоящий скелет, Якоб. Это муляж, выполненный с физиологической точностью.
Я нахмурился и ещё раз отчаянно сосредоточился на каждой кости, теперь в сознание включились слова анатома. Нельзя сказать наверняка, обманули ли меня пальцы и глаза. Муляж? Я присмотрелся. Магии больше нет.
Между мной и реальным миром был тонкий барьер, и в глубине души я боялся, что что-то произойдёт и он рухнет - и я утрачу свою особенность. Нечто неожиданное...
Ауверс приблизился и убрал прядь с моего нахмуренного лба, открывая глаза.
- Посмотри, - то ли приказ, то ли просьба.
Я поднял голову и замер. Что-то в его голосе меня насторожило. Не тембр, низкий и спокойный, и даже не слово. Возникло почти неосязаемое, утробное чувство. Голос одновременно глубоко успокаивал и глубоко тревожил. Я ощутил к этому человеку необъяснимую, но отчётливую тягу, но в то же время меня словно потянули сзади за хрупкие крылья, смазывая грубым прикосновением с них пыльцу... Словно кто-то о чём-то предостерегал.
- Испачкался, - мужчина показал на мои губы.
Затем анатом сделал нечто странно интимное: лизнул палец и принялся тихонько тереть мою нижнюю губу. Я невольно разглядывал его. Сильный контраст тёмных волос, тёмных глаз и светлой кожи. Мужчина был так близко, что я чувствовал его запах. Так близко, что я мог бы сосчитать лучики в его глазах, если бы захотел.
-Ещё никогда в жизни я не видел у молодых людей таких густых ресниц и таких красивых сияющих голубых глаз, - тихо, почти шёпотом сказал он.
На мгновение Ауверс замер, как будто сомневался, как будто позволяя своим же словам впитаться в его разум, затем наклонился ко мне.
- Когда-нибудь я утону в их глубине, Якоб, - прошептал он и нежно коснулся своими губами моих.
Моё тело задрожало, и я зажмурил глаза.
Когда-то я слышал фразу, что трахаться легко, а вот поцелуй - это подлинная близость. Не знаю, что сказать про первое, а вот второе...
Сейчас казалось, что всё это происходило не со мной. Будь на моём месте кто-то другой, я бы беспечно подумал: "Ты попал, приятель. Что ты теперь будешь делать?" Многие полагают, что они хозяева своей жизни и у них всё под контролем, а на самом деле жизнь может круто измениться в одно единственное мгновение. Причём совершенно случайно - например, когда кто-то вдруг оказывается в огромном особняке у подножия горы Цугшпитце.