2
Многие родители передают детям свои антипатии, а иногда и фобии. Я считал крайне несправедливым, что мне досталась от матери гемофобия, или, проще говоря, боязнь крови. Нет, конечно, никакой врач ей не ставил этот диагноз и мне тоже, но реакция на свою или чужую кровь, кровавые сцены в кино, забор анализов в клинике - всё это приводило к неприятным физическим реакциям, вплоть до обмороков у нас обоих. Прямо сейчас воспоминание о том, что я видел несколько минут назад, вызвало такую дикую боль в животе, что я согнулся чуть ли не пополам в приступе тошноты. На кухне бабушка до сих пор обрабатывала глубокий порез на руке парня-флориста, следящего за растениями в зимнем саду. Парень случайно обо что-то порезался.
Подавив рвотный спазм, я сплюнул зубную пасту в раковину, прополоскал рот, умылся и посмотрел на своё отражение в зеркале. Пару минут я пристально оценивал себя, затем тяжело вздохнул и заправил отросшие волосы за уши. Мать всегда говорила, что я её копия, будто она зачала меня единолично. На ум пришло её имя - Розель. "Я не похож на цветок, - сказал я себе. - Ну уж точно не роза".
Единственное, что отличало нас друг от друга, - очень светлые голубые глаза. У меня они были не просто голубыми, скорее льдисто-холодными, напоминающими цвет арктических вод. Они красиво поблёскивали на фоне бледной кожи и чёрных волос. Бабушка всегда говорила, что, когда я вырасту, это станет моей уникальной чертой, особой приметой, позволяющей узнать меня среди миллионов других парней.
Если уж говорить об отце, мне не досталось ни его крупной фигуры, ни светлых волос, ни отвратительной рациональности, ни жёсткой требовательности. Но я никогда не жаловался на родителей, рано научившись обходиться без поцелуев, объятий и ласки. Возможно, отчасти поэтому на каждые каникулы я просил поездку к бабушке в Га-Па. Пожалуй, роль бабушки заключалась в том, чтобы восполнить отсутствие физического контакта между мной и родителями. Со временем они привыкли, что о моих эмоциональных потребностях 75 дней в году заботилась бабуля. Маленьким я был тихим и послушным, как считала бабушка, во многих отношениях более развитым, чем сверстники, но, став старше, я сильно изменился.
Теперь часто мыслями я витал где-то далеко, вспоминая о красивых словах из какой-нибудь песни или неприятном запахе уличной еды, мог припомнить перламутровый перелив жемчужного браслета на проходившей вчера мимо меня по улице женщине, тут же эту мысль могла вытеснить другая: почему у меня тонкокостное телосложение и такие синие проступающие сквозь белую кожу вены? Или я явственно ощущал послевкусие давно выпитого бананового смузи, затем - бац! - и всплывало название техники перламутрового перелива в живописи - лессировка. Эти мысли исчезали слишком быстро, чтобы я мог оценить их важность, хотя некоторые из них могли быть как-то связаны с моей жизнью. Каждая из них сопровождалась запахом, вкусом, звуком или цветом - целой гаммой ощущений. В общем, я растворялся в собственной голове, вместо того, чтобы чётко осознавать себя в окружающем мире. Это была одна из причин, по которой Якоба Линденау считали странным.
С каждой проходящей минутой в этой ванной их становилось всё меньше. Но чем я занимаюсь в эти минуты? Если бы я был сейчас в своей комнате в Ганновере, то потягивал бы колу и запоем пересматривал бы "Кассандру", но я буду тупо растрачивать свои каникулы в этом огромном доме, а потом ещё придётся идти в местную школу. Что мне ещё остаётся? Друзей позвать погулять я не мог. Новых заводить вряд ли захочу. Не мог даже поиграть в любимую игру на телефоне. Моя жизнь сейчас была похожа на снежный шар, который хорошенько потрясли: всё перевернулось вверх дном, блёстки повсюду. Магия! Но потом всё успокаивается и возвращается на свои места. В жизни всё всегда возвращается на свои места. А я, если честно, не хотел возвращаться.
Широко зевнув, я поднял крышку унитаза. В семь лет я узнал, что то, что было у меня между ног пригодится мне не только для того, чтобы писать. До этого мысль о том, что эта штука предназначена для чего-то ещё, мне в голову не приходила. Да и с какой стати? Тема моей письки как-то не поднималась. Но, если честно, мои познания об этом не были так уж и скудны - я ходил в детский сад, но всё-таки ошеломляющая новость о том, что меня постигнет ужасная участь стать обладателем "болта" или "царя пижамы", повергла меня в состояние шока. Мой осведомитель, десятилетний сын соседки, утверждал, что, если "повезёт", моя писька будет большая, как у его брата. Брат его был здоровым волосатым байкером и выглядел так, будто неделями не прикасался к воде и мылу. От него всегда шёл густой, многослойный запах: смесь пота, сигарет, перегара и чего-то ещё, трудноопределимого, но явно несвежего. Нет, я не хотел болт, как у его брата, но мой источник информации заверил, что это наилучший вариант.
Ещё существовало много вещей, которые я терпеть не мог: сарказм, арахис... Но хуже всего был ранний подъем. Утро не было моим временем. Даже маленьким я очень любил долго поспать, а в выходные меня было невозможно поднять с постели. Это была одна из самых главных причин, почему я так ненавидел школу.
Нажав на слив, я вымыл руки и снова отправился на кухню, надеясь, что парня с порезом там уже нет.
Вытянув правую руку, прикрыв глаза и медленно идя босиком по длинному узкому коридору, я едва касался зелёных шёлковых обоев с набитым цветочным рисунком. Шаг за шагом моя рука - этот сложный механизм из сухожилий, суставов, вен и мышц, не менее удивительный и сложный, чем бьющееся в груди сердце или дышащие лёгкие - помогал мне тактильно запомнить причудливый узор, чтобы позже попробовать воспроизвести его на бумаге. Я распахнул глаза. В коридоре было довольно темно, и только свет из единственного узкого решётчатого окна рассекался прутьями решётки, превращаясь в чёткие световые полосы, которые ложились на пол резкими геометрическими линиями.
Мой взгляд мазнул по стене: зелёный...
"Не верь мозгу, Якоб... - я улыбнулся и продолжил кончиками пальцев вести по рисунку вверх-вниз, - научись смотреть и видеть в реальном времени в одном предмете разные цвета... изумрудный... малахит... ко...
- Привет.
Передо мной возник тот самый парень с порезом. Я остановился и сконфуженно оглядел его.
- Меня зовут Фраймут, можно Фрай, я садовник герра Ауверса, - он протянул руку с перебинтованным пальцем, на котором проступило немного крови.
Громко сглотнув, я быстро перевёл взгляд на лицо парня и, едва касаясь, притронулся к его руке. Он тут же крепко сжал мою ладонь.
- Якоб.
Фрай был ненамного старше меня и очень приятен внешне: высокий, с медным цветом кудрявых волос и веснушчатым лицом. Он заинтересованно посмотрел на меня, а потом добродушно улыбнулся.
- Значит, будешь жить здесь, пока дома не наладится, - задумчиво произнёс Фрай.
Это не вопрос, а значит отвечать не нужно. Я буду жить здесь не пока дома не наладится, а потому, что жить я там больше не смогу. Но вслух я этого не сказал.
- Будет скучно, заходи в оранжерею. Потрындим.
Мы улыбнулись друг другу. Фрай посмотрел на часы, потом снова перевёл взгляд на меня.
- Мы можем быть друзьями.
- Друзьями? - его слова удивили меня.
- Естественно, - ухмыльнулся Фрай. - Пока не возникнет других желаний.
Я улыбнулся и медленно кивнул.
- Мне пора идти.
На безукоризненно чистой, суперсовременной и отливающей матовым блеском роскошной кухне, посередине которой в качестве стола для приготовления пищи был большой гранитный блок, меня ждал завтрак.
Бабушка бросила на меня быстрый взгляд и положила на тарелку с ветчиной свежие булочки.
- Садись. Какой джем, Якоб? Клубника, персик, голубика?
- Всё равно.
Передо мной появились три баночки на выбор. Я сел за стол, взял булочку, разрезал её пополам, намазал по ложке каждого джема и накрыл булочку сверху отрезанной половинкой. После вчерашнего случая в кабинете сил совсем не осталось, я спал долго и теперь ещё окончательно не проснулся. По утрам я не мог есть, в это время мой мозг ещё досыпал. Подавив очередной зевок, я начал медленно, без желания жевать, наблюдая за действиями бабушки.
Она была просто удивительная. Благородная дама - изящная, элегантная. А ещё она умела делать кучу всего: вбить гвоздь, вкрутить лампочку, водить машину, вышивать крестиком и вкусно готовить. Всегда имела ответ на любой вопрос и находила время для своего внука. Но самое главное - никогда не обещала того, что не могла исполнить. Бабушка придавала смысл всему, что меня окружало.
- Якоб, мне надо доехать до постамата. Твоя мама отправила вещи. Ты не мог бы сделать два эспрессо и отнести герру Ауверсу в кабинет? Он сегодня работает дома. Справишься?
Мой телефон. Эта мысль не могла не порадовать меня. Я молча кивнул и посмотрел на кофеварку, которая была такой огромной, что её хватило бы для целого кафе или ресторана. Отряхнув руки, я приблизился к ней.
- Один с сахаром, положи кусочек. Один без. Не забудь салфетки.
Рядом с кофеваркой стоял поднос с двумя красивыми бирюзовыми чашками и ряды дорогой минеральной воды Acqua Panna. Пока делался эспрессо, я читал этикетку на одной из бутылок. Вода была из итальянской Тосканы, её добывали из источника у подножия Апеннинских гор, где она проходила многолетнюю фильтрацию через известняковые породы, обогащаясь минералами. Я скептически фыркнул и поставил бутылку на место. Заморочки богатеньких, видимо, этот герр-анатом убеждён, что вода оказывает на него положительное влияние какими-то своими волшебными свойствами.
Ступая по коридору и пытаясь не расплескать горячий кофе, я приблизился к лестнице на второй этаж и почувствовал ужасный кожный зуд. Поднимаясь, я останавливался через каждые две ступеньки и пытался правой ногой почесать левую. У приоткрытых дверей кабинета я тихо выругался и хотел уже нагнуться, чтобы поставить на пол поднос и нормально почесать ногу.
И увидел их. Двух мужчин. Одним из них был герр Ауверс. Они стояли близко друг к другу у дубового стола.
- Август, я тебя невероятно люблю, - нежно прошептал незнакомец. - Ты это знаешь?
Он приблизился к Ауверсу и крепко его обнял, а тот снисходительно посмотрел в ответ.
- Знаю... - Ауверс немного помедлил, а потом бросил взгляд в сторону двери.
Я отпрянул. Моё сердце почему-то сжалось. Мне даже в голову не пришло такое, хотя пришло, конечно, после вчерашнего поцелуя моей ладони. Я услышал ласковый шёпот и снова приблизился. Они не видели меня, а я продолжал смотреть во все глаза, сильнее сжимая ручки подноса. Незнакомый мужчина был моложе анатома, чуть выше и худощавее. У него были светлые волнистые волосы, а одет он был в строгий чёрный костюм. На герре Ауверсе были джинсы и голубая футболка.
Незнакомец провёл тонкими пальцами по чётко очерченным губам Ауверса.
- Я люб-лю те-бя, Ав-густ! Слы-шишь? - упрямо повторил он.
В воздухе рассыпалось стаккато его слов. Я сжал губы в тонкую линию: "Да весь дом тебя слышит!"
Хозяин кабинета нахмурил свои красивые чёрные брови, я заметил недовольство в его глазах, но понять, почему он так смотрел на мужчину напротив, не смог.
- Ты мог бы прекратить эти разговоры?
Блондин счастливо улыбнулся положил руки на плечи Ауверса, и я видел, что они смотрят друг другу в глаза. Кажется, я перестал дышать. Анатом положил руку на ягодицу младшего, крепко прижимая его к себе, и они начали страстно целоваться. Долго, и с каждой секундой всё неистовее.
Я знал, что надо уходить, но тем не менее просто стоял, потому что не мог оторвать глаз и смотрел, что будет дальше. Ауверс грубым рывком развернул младшего к себе спиной, заломил его руку за спину и с силой придавил к дубовому столу, а затем со злостью начал раздевать...
Я невольно испугался таких действий и дёрнулся. Чёртовы чашки на подносе звякнули.
В кабинете наступила гробовая тишина, возбуждающий момент оказался разрушенным. Через несколько секунд я услышал хрипловатый голос герра Ауверса:
- Может, уже войдёшь?
Немного подумав, я распахнул дверь шире и шагнул босыми ногами на мягкий ворс ковра.
- Кофе, - смущённо произнёс я.
Быстро подойдя к столу, я поставил поднос и, не смотря на Ауверса, поспешил удалиться.
- Стой! - прозвучал его приказ.
Я не возразил, вообще ничего не ответил, остановился, тщательно обдумывая то, что недавно увидел. Наверное, я выглядел слишком отрешённым и невозмутимым.
- Всё лежит в первом ящике стола, - ответил он на вопрос, который я даже не задал.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы очухаться. Немного заторможенный, я подошёл к столу и открыл ящик. Вытащив свой планшет, я поднял на Ауверса взгляд. Анатом смотрел прямо, открытым взглядом, без тени смущения и с откровенным весельем в глазах.
- Спасибо, - с напускным спокойствием ответил я, мгновенно уловив в своём голосе лёгкую дрожь.
- Я пойду, Август, - томно произнёс мужчина в костюме.
"Я пойду, - повторил я про себя, пытаясь уложить в голове его фразу, однако на ум настойчиво возвращалось - Я люблю тебя".
Отойдя от стола, я первым двинулся к двери.
- Я буду стучаться, - бросил я на ходу.
Снова какой-то надлом... На этот раз в моём голосе он звучал гораздо отчётливее.
Блондин плавной походкой шёл в мою сторону, в дверях мы столкнулись - отскочив друг от друга как мячики, затем он отступил, чтобы пропустить меня. Я поднял на мужчину взгляд, чувствуя, как мои щёки заливает румянец.
Мне казалось, человек за моей спиной сверлил меня взглядом. Положив руку на перила, я заскользил по ним ладонью и с ухмылкой подумал, что в прежней жизни это дерево имело другой цвет.
- Подожди, - на последней ступеньке лестницы он меня нагнал и крепко ухватил за руку. - Как тебя зовут?
Этот мужчина находился ко мне так близко, что я мог вдохнуть запах его кожи. Он был похож на какую-нибудь известную модель. Я молча и внимательно изучал пропорции этого идеального лица, запоминая характерные особенности и контрасты.
- Якоб, - после неприлично долгой паузы ответил я.
Мы снова уставились друг на друга, но я первым отвёл взгляд.
- Вау, - мужчина опустил голову, чтобы снова посмотреть мне в лицо, - какие у тебя глаза! Меня зовут Хуго.
Затем последовало какое-то короткое описание того, кем он был, но я не слушал. Перед моими глазами крутилась сцена, свидетелем которой я только что стал. На мгновение мне даже захотелось, чтобы я был там на месте этого мужчины...
- Ты внук Софи?
Его слова вырвали меня из задумчивости, заставив поднять голову и снова посмотреть на него.
- Да, - ответил я.
Блондин развязно улыбнулся, не чувствуя ни капли стыда. Он посмотрел на меня сверху вниз.
- Ох, Якоб. Всё в порядке, не думай об этом, - мужчина сделал жест рукой в сторону второго этажа, намекая на то, что я увидел. И ведь он прав, секунду назад я думал об этом.
- Сколько тебе лет?
Хуго с интересом оглядел мою фигуру, как будто по ней пытался определить мой возраст. Его взгляд остановился на моих босых ногах.
Он ждал.
- Семнадцать.
Я медленно кивнул, и, прежде чем смог себя одёрнуть, вытянул вперёд руку и провёл пальцем по его чёрному сатиновому галстуку. Когда мой палец задержался где-то на середине его груди, он чуть дёрнулся назад, и я резко убрал руку.
- Якоб?
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, затем я равнодушно пожал плечами и отвернулся от его ошеломлённого лица, будто мы обсудили всё и пришли к какому-то результату. Затем молча пошёл по узкому коридору.