часть 5
Тишина после откровений Никиты стала тяжелой, почти осязаемой. Давид пытался переварить услышанное: его дядя, Рома, первая любовь демона, был убит его собственным отцом. А он сам, Давид, был не просто похож на Рому, а являлся его перерожденной сущностью. Это было слишком много для осознания. Его мир, построенный на понятных ему основах, рухнул в одно мгновение, оставив после себя лишь обломки сомнений и горьких вопросов.
Он поднял взгляд на Никиту, который все еще сидел на краю кровати, устремив взгляд в небытие, словно переживая те страшные моменты заново. В его глазах читалась не только боль, но и какая-то глубокая, невыносимая тоска. Давид никогда не видел такого уязвимого демона. Все, что он знал о Никитe, было связано с разрушением, ненавистью и местью. Но сейчас перед ним сидел сломленный страдалец, чья душа, казалось, была изувечена прошлым.
— Мой отец… — прошептал Давид, голос его дрожал. — Он убил Рому? Зачем?
Никита медленно повернул голову. Его взгляд, обычно такой пронзительный, был затуманен.
— Он боялся меня, — начал демон, его голос звучал глухо, почти отрешенно. — Боялся моей силы, моего отличия. Я был рожден с черными крыльями, не как все ангелы. Мой отец, твой Бог, и остальные презирали меня. Они изгнали меня, потому что я был «иной». Рома… он был единственным, кто не отвернулся. Он видел во мне нечто большее, чем просто «нечистого». Он был светом в моей тьме. Когда я пытался показать ему, что Рай прогнил, что его обитатели лживы и двуличны, твой отец… он понял, что теряет Рому. Он не мог допустить, чтобы один из «чистейших» ангелов, брат твоей матери, перешел на сторону «демона». И он убил его. Перед моими глазами. Чтобы наказать меня, чтобы показать мне, что я не заслуживаю счастья.
Каждое слово Никиты обрушивалось на Давида, как удар. Его отец, который всегда казался ему воплощением добродетели и силы, оказался убийцей, способным на такую жестокость. Все его представления о Рае, о божественной справедливости, рассыпались в прах. Он всегда верил, что отец защищает его, его мать, их мир. Но теперь он видел другую сторону медали, пропитанную кровью и ложью.
— Но я… я не помню Рому, — Давид чувствовал, как голова начинает болеть от наплыва информации. — Я был слишком мал. Моя мать… она никогда не говорила о нем.
— Конечно, нет, — усмехнулся Никита, горько качнув головой. — Они стерли все упоминания о нем. Словно его и не существовало. Чтобы стереть память о моей «порче», о моем влиянии. И чтобы скрыть правду о том, что твой отец… Он не так чист, как хочет казаться. Рома был ее братом, и она любила его. Но даже она, возможно, не смогла бы вынести правды о его смерти, о том, кто ее принес. Или, возможно, она просто подчинилась воле отца.
Слова Никиты звучали убедительно. Логично. В них была жестокая правда, которая находила отклик в его душе. Как будто пазл, который долгое время был неполным, теперь начал складываться. Он вспомнил, как отец вечно избегал разговоров о прошлом, как болезненно реагировал на любые упоминания о событиях одиннадцатилетней давности, кроме поверхностных фраз о "нападении злого демона".
— И ты… ты думаешь, я — это Рома? Перерожденный? — Давид посмотрел на свои ладони, затем провел рукой по мягким перьям своих крыльев. Они были белыми, чистыми, но теперь ему казалось, что эта белизна скрывает некую тайну, нечто большее.
Никита протянул руку и осторожно коснулся кончиков его перьев. Его прикосновение было неожиданно нежным, почти трепетным.
— Я не просто думаю, Давид, — его голос стал чуть громче, в нем появилась какая-то уверенность. — Я чувствую это. Твоя аура, твой взгляд, даже твой запах… Они так похожи на Рому. Когда я увидел тебя, я сразу почувствовал что-то… родное. Словно ты вернулся ко мне. Это было невероятно. Я был готов уничтожить все, что осталось от Рая, но когда я наткнулся на тебя, лежащего под обломками, истекающего кровью… Я не смог. Мое сердце, которое, как я думал, давно стало камнем, забилось снова. Ты — это он. Другой, но он.
Давид почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Эта мысль — о перерождении — была пугающей и одновременно манящей. Если он действительно Рома, то это объясняет, почему Никита его спас. Но что это значит для него самого? Он – Давид, сын своего отца, живущий своей жизнью. Или он лишь тень давно погибшего ангела?
Никита, заметив его замешательство, убрал руку.
— Я знаю, это трудно принять, — сказал демон. — Но ты здесь, со мной. В Аду. И я не отпущу тебя. Я защищу тебя. От всех. И от твоего отца тоже.
Последние слова прозвучали с неожиданной твердостью, вернув Никите привычную властную ауру. Давид посмотрел на него. Теперь он видел не просто демона, но и того, кто был готов защитить его. Того, кто пережил невообразимую боль и теперь видел в нем надежду. Его отношение к Никите начало меняться. Страх все еще присутствовал, но к нему примешивалось что-то новое — любопытство, сочувствие и даже какое-то необъяснимое влечение. В его сознании, помимо ужаса перед Адом, начало зарождаться осознание, что, возможно, здесь, в этом месте, он сможет найти ответы, которые Рай ему никогда не даст. И, возможно, здесь он сможет найти нечто большее.