Часть 6
Прошла неделя с момента откровений Никиты, и каждый день, проведенный Давидом в Аду, переворачивал его мир с ног на голову. Вместо вечного пламени и мучений, которые он себе представлял, он обнаружил совершенно иную реальность.
Резиденция Никиты, хоть и была построена из темного камня и наполнена мрачной эстетикой, обладала странным, почти домашним уютом. Домер, слуга в белой толстовке, который поначалу казался воплощением агрессии, оказался не таким уж и злобным. Он исправно приносил еду, менял повязки на быстро заживающих ранах Давида и, хоть и бормотал иногда что-то едкое о «крылатых отродьях», делал это без былой угрозы. Давид даже начал замечать в его глазах проблески любопытства, когда Домер невзначай задерживался в комнате, прислушиваясь к их разговорам с Никитой. Он словно привыкал к новому обитателю и его необычной связи с хозяином.
Но самым большим потрясением для Давида стал сам Никита. Демон, который казался воплощением чистого зла и разрушения, оказался сложной, многогранной личностью. Он проводил значительную часть времени с Давидом, рассказывая истории о Рае до своего изгнания, о своей жизни в Аду, о своих грандиозных планах на будущее. Сначала Давид слушал с настороженностью, готовый в любой момент отразить атаку или парировать насмешку, но постепенно он расслабился, увлеченный повествованием. В этих рассказах не было ни грамма лжи или попытки приукрасить себя. Никита не пытался очернить кого-то без повода; он просто делился своей правдой. И эта правда оказалась куда более горькой и несправедливой, чем любая ложь, которую ему когда-либо скармливали в Раю.
Они часто говорили о Роме. Никита с необыкновенной, почти трепетной нежностью вспоминал его, описывая его легкую улыбку, заразительный смех, невероятную доброту и невинность, которая так привлекала его тогда. Давид слушал, и в голове всплывали какие-то обрывки воспоминаний, словно сквозь плотный туман. Он видел расплывчатый образ мужчины с такими же карими глазами, как у него самого, чувствовал тепло объятий и легкий аромат цветущих лугов. Это были не его собственные воспоминания, но они ощущались такими родными, такими близкими, что мысль о перерождении уже не казалась такой дикой или невозможной. Она постепенно укоренялась в его сознании, становясь частью его новой, невероятной реальности.
***
Однажды, когда Никита рассказывал о первых днях своего изгнания, его голос стал надломленным, наполненным неподдельной болью. Он описывал леденящее душу одиночество, глубочайшее отчаяние и жгучую боль от предательства тех, кого он считал своей семьей. Давид, не выдержав, протянул руку и осторожно коснулся его предплечья. Кожа Никиты была прохладной на ощупь, но не холодной, как он ожидал от демона.
Никита вздрогнул от неожиданности, его рассказ оборвался, но он не отстранился. Его гетерохромные глаза, один янтарный, другой цвета океана, встретились с карими глазами Давида. В этом взгляде не было ни тени ненависти или злобы, только глубокая, невыносимая тоска и какая-то скрытая мольба о понимании.
- Мне жаль, - прошептал Давид, сам не зная, что именно он имеет в виду. Жаль, что Никита так страдал? Жаль, что мир был так несправедлив к нему? Или жаль за все, что он узнал о своем отце и Рае? Все эти эмоции смешались в единый клубок.
Никита медленно взял его руку в свою. Его пальцы были длинными и сильными, но его прикосновение было мягким, почти ласковым, словно он боялся разрушить хрупкий момент.
- Ты... ты понимаешь, - голос демона был едва слышен, наполненный неподдельным изумлением. - Никто никогда... никто не понимал. Никто не видел во мне ничего, кроме тьмы.
В этот момент, глядя в глаза Никиты, Давид почувствовал, как что-то внутри него откликнулось, словно струна, настроенная в унисон. Это было не просто сочувствие или жалость, а нечто гораздо глубже. Некое притяжение, мощное и необъяснимое.
Ощущение, что этот демон, который должен был быть его врагом, на самом деле был единственным, кто по-настоящему его понимал, кто видел его насквозь. И это понимание рождало странное, но мощное чувство близости и доверия.
***
С этого дня их отношения изменились необратимо. Никита стал еще более открытым, делился своими самыми сокровенными мыслями и чувствами, которые, как казалось, он хранил в себе целую вечность, запертыми под семью печатями. Он больше не пытался контролировать Давида или принуждать его к чему-либо. Вместо этого он просто был рядом, слушал, поддерживал и делился своим миром. А Давид, в свою очередь, начал видеть в Никите не только могущественного и опасного демона, но и раненую душу, которая жаждала понимания, принятия и, возможно, даже любви.
Они проводили вместе часы, сидя у высокого окна, наблюдая за красным небом Ада, которое теперь казалось Давиду не таким уж и пугающим. Никита рассказывал о своих экспериментах с магией, о том, как он создавал новые формы жизни в Аду, как пытался построить свой собственный мир, отличный от Рая, мир, где не было бы лжи и предательства. Давид слушал, зачарованный, понимая, что Никита был не просто разрушителем, но и талантливым творцом, который пытался найти свой путь после того, как его отвергли и предали. Он чувствовал, как симпатия к этому необычному существу росла с каждым мгновением.
Однажды, Никита, склонившись над старой, истлевшей книгой, что-то чертил в ней изящными пальцами. Давид, сидевший рядом, невольно придвинулся ближе, пытаясь рассмотреть замысловатые рисунки. Никита поднял голову, и их взгляды встретились. Между ними пробежала искра, нечто большее, чем просто дружеское участие или любопытство. Давид почувствовал, как его щеки заливаются румянцем от этого пристального, оценивающего взгляда. Никита, заметив это, улыбнулся - впервые Давид увидел на его лице такую искреннюю, теплую, почти нежную улыбку. Она была немного грустной, но невероятно притягательной, озаряя его демонический облик внутренним светом.
- Ты... красивый, Давид, - прошептал Никита, его голос был низким и бархатным, словно шелест черных перьев.
Давид почувствовал, как сердце пропускает удар, а дыхание перехватывает. Он не знал, что ответить. Это было так неожиданно, так... неправильно, учитывая их положения, но одновременно и так желанно. Он всегда считал себя обычным, не примечательным, а Никита... Никита видел в нем что-то особенное. Что-то, что выходило за рамки его нынешнего существования как ангела, переродившегося Ромы. Внутри него зарождалось новое, непонятное чувство, которое тянуло его к демону, несмотря на все запреты и страхи.
В этот момент Давид осознал, что между ними зарождается нечто большее, чем просто сочувствие или интерес. Это было чувство, которое пугало и влекло одновременно. Чувство, которое могло изменить их обоих до неузнаваемости. И, возможно, изменить весь мир. Он чувствовал, как нити их судеб переплетаются, образуя крепкий, но опасный узел.