Разбитая надежда: Собирая по осколкам

За десять лет до инцидента.

Инко не сразу узнает его — ведь в темноте ей не удалось рассмотреть Хисаши как следует. Она запомнила лишь светлые волосы. Хисаши ждет на автобусной остановке совершенно один и спокойно смотрит прямо перед собой. Держит что-то в руках. Инко не решается подойти и мнется в стороне, сомневаясь.

Может и не стоило назначать встречу? Может еще не поздно развернуться и уйти? Да, Хисаши помог ей, и она признательна ему за это, но не будет ли это лишним — угощать его в кафе? Тут Инко вновь смотрит на Хисаши. Он выглядит вполне нормальным человеком, не опаснее вчерашнего извращенца. Мелькает мысль, что он с какой-то стороны даже симпатичный. Мотнув головой, Инко поджимает губы. Если тот заметит ее и поймет, что она откровенно пялилась на него все это время вместо того, чтобы подойти, будет очень стыдно. Инко бросает взгляд на наручные часы — она пришла раньше, чтобы собраться с мыслями и настроиться. Но она и представить себе не могла, что Хисаши придет еще раньше.

Сделав глубокий вдох, Инко делает шаг в сторону остановки. Однако Хисаши оказывается быстрее. Он встает и разворачивается лицом к кафе, около которого и стоит Инко. И их глаза на мгновение встречаются. Инко чувствует, как в воздухе повисает неловкость. Во рту пересыхает, и ей хочется побыстрее зайти в кафе и выпить чего-нибудь, чтобы избавиться от ощущения песка на языке.

— Здравствуйте, — Хисаши подходит ближе. На нем строгий костюм и галстук, подходящий к его красноватым глазам — алый с темными полосами по диагонали. А в руках — Инко таращит глаза — горшок с ярко-лиловыми фиалками. — Долго ждали?

— А? Н-нет! — мотает головой Инко — слишком энергично как ей кажется. И из-за этой мысли ей хочется провалиться сквозь землю. Она сжимает руку в кулак, говоря себе: «Соберись». И на одном выдохе спрашивает: — Идемте?

Хисаши не отвечает на вопрос и вдруг протягивает ей горшок с цветком. Инко хлопает глазами, не понимая, зачем он это делает:

— Вам. Подарок. Вы знали, что в европейских странах принято дарить девушкам цветы? — почему-то Инко кажется, что сейчас его голос звучит так, словно он читает лекцию студентам.

— Не... не знала. С-спасибо... — произносит ошарашенная Инко. Она лишь хотела отблагодарить его за помощь. А Хисаши дарит ей цветы, словно они на свидании или, чего похуже, скоро женятся. Ей хочется сунуть горшок ему обратно в руки и убежать куда глаза глядят. Но она заставляет себя остаться на одном месте.

— Вообще я видел, что эти европейцы дарят обычно не такие цветы. А в букетах. Но цветы в букете через неделю могут завянуть, а эти простоят долго, если не будешь забывать их поливать, — нравоучительным тоном говорит Хисаши. И первым идет в сторону кафе, так что все еще ошарашенной Инко остается лишь поспешить за ним следом.

Они садятся за столик у окна, заказав на кассе по чашке кофе. Горшок с цветком она ставит на край стола. Инко расправляет плечи и устраивается поудобнее на стуле, избегая взгляда Хисаши. Но тот то и дело поднимает на нее глаза, которые не выражают никаких эмоций, кажутся холодными, но в то же время и не отталкивают. Инко решает притвориться, что занята разглядыванием пейзажей за окном. Она поворачивается лишь тогда, когда приносят их заказ.

— Спасибо, — кивает Хисаши. Себе он взял простой черный кофе, от которого даже исходит горьковатый запах. Инко с интересом смотрит — но стараясь делать это не заметно — как он пьет. Хисаши ловит ее взгляд и ровным голосом отвечает:

— Люблю кофе без каких-либо добавок. Даже без сахара, — добавляет он, когда Инко перемешивает сахар в своей чашке с капучино.

— Вот как... — протягивает Инко. Разговор не клеится.

Хисаши делает несколько глотков и потом, прочистив горло, спрашивает:

— Где учитесь?

Инко, только поднеся к губам чашку, замирает и удивленно хлопает глазами. Откуда он знает, что она где-то учится? Хисаши словно читает ее мысли и, усмехнувштсь, качает головой:

— Вы сами сказали, что у вас небольшая стипендия. А значит, вы студентка. Так что?

«Неужели запомнил?» — мелькает в мыслях. Ей становится даже приятно, что на такую мелочь он обратил внимание.

— На историческом факультете. А вы?

— Я уже закончил. Точнее, не совсем закончил. В общем, прохожу ординаторскую практику.

«Ого, он что, врач? А сколько тогда ему лет? Сколько врачи учатся? А сколько в ординатуре? Нет, что-то еще до этого есть...»

— Мне двадцать шесть, — отвечает Хисаши, вновь словно догадавшись, о чем она думает. — А вам?

— Двадцать, — говорит Инко. И про себя удивляется, насколько тот старше ее. Однако почему-то прежнее стеснение исчезает уступив место любопытству: — А каким врачом вы будете?

— Так-то меня уже можно считать врачом, — указательный палец потирает ручку чашки. — А вообще — хирург.

— Вот это да... — протягивает Инко, и в глазах загораются огоньки. — Сложно было учиться, да?

— Не то что бы, — пожимает плечами Хисаши. — Иногда да, иногда нет. Если посещать все лекции и все учить, то ничего сложного не будет.

Он, казалось бы, говорит очевидные вещи, но Инко с неподдельным интересом слушает его, как загипнотизированная. И сама рассказывает немного о своей учебе, об увлечениях. У них оказывается мало общего, но так даже больше хочется узнать друг о друге. Инко все шире и шире улыбается, иногда смеется над его шутками. И сама не замечает, как переходит на «ты». Просто берет и в один момент обращается к нему без прежнего уважительного «выканья». И Хисаши подыгрывает ей, словно разрушив разделявшую их стену.

Инко оплачивает счет в кафе, как и договаривались. Она уже думает, что Хисаши попрощается с ней и уйдет, ведь она выполнила обещание и угостила его в знак благодарности. Но он вдруг предлагает ей прогуляться. И Инко, не контролируя себя, кивает и соглашается.

— Не против, если закурю? — спрашивает Хисаши, когда они направляются к парку. Инко удивленно смотрит на него, но отвечает:

— Не против...

Она искоса смотрит, как Хисаши зажигает сигарету и, сделав глубокую затяжку, выдыхает в воздух дым так, что тот не попал в сторону Инко. И вдруг у нее вырывается:

— Вот ты говоришь, что врач, а сам куришь! Должен же знать, как это вредно!

«Что я сейчас ляпнула?» — поздно спохватывается Инко.

Хисаши поворачивается к ней лицом и вынимает изо рта сигарету, зажав ее между средним и указательным пальцами. А потом опускает руку.

— Да, ты права. Это очень вредно. Хочешь, я больше не буду курить?

— А? — недоуменно приоткрывает рот Инко. — Нет, это же твое дело, а не мое, я...

— Если хочешь, я брошу, — повторяет Хисаши, и уголок рта чуть приподнимается. — Прямо сейчас.

Он подходит к мусорному баку и подносит к нему руку, сжатую в кулак. Там он комкает пачку сигарет.

— И так? — вопросительно смотрит Хисаши на Инко. Она хлопает глазами, все еще не понимая, что происходит. Но, повинуясь внутреннему голосу, кивает. И Хисаши расслабляет пальцы, а пачка с тихим шорохом падает вниз.

— Правда не стоило... — бормочет Инко, когда тот возвращается и встает рядом с ней. Но в душе ей становится приятно, что к ее мнению прислушиваются. Нет, не просто прислушиваются — делают так, как она того хочет. Инко подавляет улыбку, но кончики ушей предательски алеют.

— Давайте сам понесу цветы, а то тебе неудобно, — говорит Хисаши и сам забирает горшок из ее рук. — Кстати, я не знал, какие цветы ты любишь. Ну и выбрал на свой вкус. Ничего страшного?

— Все в порядке, — отвечает Инко. — Правда.

Хисаши проводит кончиками пальцев по поверхности горшка.

— А какие цветы ты любишь?

Они на мгновение пересекаются взглядами, и Инко на автомате, не отдавая себе отчет, произносит:

— Фиалки.

Хисаши удивленно поднимает брови.

— Неужели? Значит, я угадал. Может, и в азартных играх мне будет так же вести? — шутит он, улыбнувшись уголком рта.

Инко издает тихий смешок, найдя эту шутку довольно смешной. Насчет любимых цветов она не соврала. Почти не соврала. Какая разница, когда ей начали нравиться фиалки — десять лет назад или прямо в эту самую секунду?

Хисаши оказывается невероятно интересным человеком, что способен поддержать любой разговор на любую тему. И Инко даже не вспоминает теперь про прежнее смущение и неловкость, она чувствует себя легко и свободно. Кажется, словно она давно знает Хисаши. Инко не уверена в том, какие чувства зарождаются в душе, но ей определенно начинает он нравиться. Поэтому она соглашается встретиться еще раз через пару дней — и даже дает свой номер телефона, написав его на клочке бумаги.

***

Изуку нарочно старается не рассказывать о том, чем он занимался с Чизоме. Об убийствах и о вступлении в якудза он тоже умалчивает, но мама и не расспрашивает подробно. Она молча слушает, лишь изредка кивает и улыбается. Внутри Изуку начинают оживать угасшие эмоции, и в его глазах зажигаются огоньки. Но сердце болезненно сжимается из-за мысли, что когда-нибудь эта прекрасная сказка кончится и ему придется вернуться в реальность. И подобная перспектива заставляет Изуку отчаянно цепляться за вымысел, явный плод его воспаленного воображения.

— Но ты же был счастлив с Чизоме-саном? — спрашивает мама, погладив Изуку по ладони.

— Да, — кивает Изуку. — Только мне не хватало тебя... И сейчас не хватает.

— Мне тоже, — мама заглядывает ему в глаза. Каждый блик на ее зрачках, каждая морщинка в уголках губ выглядит такой реальной, что Изуку на периферии сознания начинает верить в происходящее. Лучше верить в подобную ложь, чем задыхаться от боли, что причиняет правда.

— Ты же никуда не уйдешь, правда?

— Правда, — кивает мама. — Теперь я всегда буду рядом...

И мягкие пальцы ласково гладят его лоб.

Изуку засыпает на коленях мамы — она поглаживает его волосы, щекоча пальцами кончики ушей. И напевает в полголоса колыбельную. Она не делала это с тех пор, как он вышел из детсадовского возраста, и приятные воспоминания накрывают его с головой. Расслабившись, Изуку прикрывает глаза. С теплом прикосновений смешивается эмоциональная усталость, и он быстро погружается в сон, даже не заметив этого.

Но стоит ему открыть слипшиеся глаза, как он обнаруживает, что лежит не на коленях, а на кровати. И в комнате никого нет. Сердце пропускает удар, и Изуку испуганно шарит взглядом вокруг себя, не желая верить в то, что мама ему лишь приснилась. Сначала он не замечает его, стоящего, прислонившись к стене. А потом дрожь пробегает по всему телу. Глаза Изуку устремлены прямо на него.

«Отец?..» — приоткрывает он рот. И пальцами комкает ткань простыни под собой.

— Выспался? — спрашивает отец.

Плечи Изуку мелко вздрагивают, он все еще пытается взглядом найти ее и невольно бормочет, проигнорировав вопрос:

— Где... мама?..

— Мама? Уж точно не здесь, — отвечает он. Потом кивает на стол, где лежит упаковка от онигири и пустой стакан воды. — Поел все-таки?

Изуку облизывает пересохшие губы и опускает взгляд. Мама же сказала, что никуда не уйдет и теперь всегда будет рядом. Но почему теперь ее нет? Неужели она и правда ему приснилась?

«Зачем? Вот зачем это было?» — жмурится Изуку. — «Чтобы сделать мне только хуже? Чтобы мне было больнее?»

— Правильно. От тебя не будет никакого толку, если станешь морить себя голодом, — произносит отец.

Изуку чувствует, что его словно вытащили из-под теплого одеяла и сунули лицом в ледяную воду. Мурашки бегут по телу, он садится на кровати, прижав к себе согнутые в коленях ноги.

— Не хочешь со мной говорить? — верно трактует его молчание отец. — Понимаю.

Изуку отворачивается, все еще не теряя надежды взглядом найти маму. Ее присутствие не даст ему утонуть в собственном отчаянии.

«Где мама? Мам, зачем ты опять ушла? Мам... мама!»

— За что ты меня терпеть не можешь? — спрашивает отец. — За то, что не спас твою маму? Ну, так я же не герой, ко мне какие претензии?

«Почему он не может замолчать? Не хочу слушать его...»

Изуку закрывает глаза, представляя, что он ничего не слышит. Руки он не может поднять чтобы зажать уши — ими он цепляется за собственные ноги.

— Но да, признаю, что этот момент я упустил и на месте героев справился бы куда лучше... Какие другие причины? Потому что оставил вас двенадцать лет назад? Если бы я это не сделал, герои и полиция добрались бы и до вас. Считайте, что я вас защитил. Как твой «любимый» Всемогущий.

— Замолчи!

Отец хмыкает.

— Ах да, он же перестал быть любимым. Как я мог забыть, что это ты его и убил? Тогда... как тебе сравнение с твоим другом? «Твой единственный настоящий герой».

Изуку поднимает на него горящие ненавистью и болью глаза. Он приоткрывает рот, чувствуя, как дрожат губы. Из горла вырывается хрип:

— Даже не смей говорить о Каччане! Ты ничего не знаешь... ты... Сволочь...

Отец театрально вздыхает и запрокидывает голову, словно хочет посмотреть на потолок.

— Да-да, конечно. Извини. Ведь еще свежи воспоминания того, как ты застрелил своего героя — как последнюю собаку.

Изуку подается всем телом вперед, сжав руки в кулаки. С ненавистью смотрит на отца, желая понять, какие эмоции отражаются на его чертовом лице. Он до крови кусает губы, чувствуя, как рот наполняет вкус крови — металлический и горький.

— Откуда ты знаешь? Ты... сле... дил? — по слогам бормочет Изуку.

— Иногда да, следил. Иначе как бы я узнал, где ты живешь, чтобы материально помогать? Кстати, моя помощь была полезна?

Изуку старался не тратить на себя ни йены из отцовских денег, потому что ему была противна сама мысль, что такой человек ему помогает. А если так подумать, чем он сам отличается от отца? Может, Изуку и правда становится похож на него, как и сказала мама? Как и хотела мама?

«Пошел ты со своей помощью...» — шипит про себя Изуку.

— Думаю, что да, — отвечает на свой же вопрос отец. — Потому что вряд ли у разыскиваемого преступника Чизоме Акагуро были лишние деньги.

Изуку кусает губы. Ему и в голову не может прийти, что отец слышал рассказ о том, как он жил до этого дня. Изуку тогда не видел ничего, кроме мамы. Он уверен, что отец просто-напросто постоянно следил за ним. И это злит, потому что чувствуешь себя марионеткой, которой управляют, дергая за невидимые ниточки.

— Молчишь? Ну и молчи, — отец барабанит пальцами по плечу, руки сложены на груди. Кажется, будто он специально выводит Изуку из себя, с удовольствием наблюдая, как глаза заполняются немой яростью. — Но я считаю, что ты поступил крайне глупо. Убить такого полезного человека, героя, который, при желании, работал бы на тебя — верх глупости. Я бы так никогда не просчитался. Даже убивать надо с умом.

Это становится последней каплей. Изуку срывается с места и бросается на отца, совершенно не думая о том, что тот куда сильнее его — хотя бы из-за наличия причуд. А он голыми руками пытается вцепиться ему в шею и задушить, как когда-то избавился от Шигараки. Глаза застилает алая пелена неконтролируемого гнева, и Изуку как в тумане чувствует, что его хватают сначала за одно запястье, а потом, расслабив пальцы, бьют ребром ладони в шею. Но не сильно, так что он не теряет сознание, а лишь отшатывается. Изуку взмахивает руками, не понимая, где находится. Вздрагивает всем телом, когда что-то острое вонзается между шеей и плечом. Больше не в силах твердо стоять на ногах, Изуку заваливается на бок. Но чужая рука ловит его, не давая упасть. Тихий шепот пробирает его насквозь:

— Успокойся и поспи, пока я не закончил все приготовления...

Изуку хочется вырваться, но вместо алой пелены на смену приходит черная. И он совершенно теряет связь с реальностью.

***

— Учитель, вы звали меня? — Ихиро замирает в паре шагов от него. Учитель щелкает пальцами, и Ному, которого он восстанавливал до этого, медленно поднимается, открывая глаза, лишенные даже намека на разум.

— Да. Покажу тебе кое-что.

Ихиро провожает его взглядом, когда тот проходит мимо нее. А потом спешит следом, гадая, что же он хочет ей показать. Но по мере того, как они приближаются к болезненно знакомой лаборатории, ей становится не по себе.

Она дважды в ней была — и дважды чудом избежала наказания. Неужели Учитель узнал об этом? Но зачем тогда ведет ее туда, если мог наказать еще раньше? Ихиро сглатывает, но вместо того, чтобы думать о том, что ее ждет через пару минут, вспоминает Изуку.

«Он поел? Надеюсь, что да...»

Учитель нажимает несколько кнопок на электронном замке, потом прижимает указательный палец, словно дает считать отпечаток пальца. И с тихим щелчком дверь открывается.

— Проходи, — говорит Учитель, но первым заходит внутрь.

В глаза ударяет уже знакомый лиловый свет. Ихиро видит в аппарате за стеклом все то же женское тело. Учитель быстрыми шагами приближается к аппарату, и ей приходится тоже подойти. Она во все глаза смотрит на свою маму, но почему-то не может узнать в ней ту, что видела в воспоминаниях. Внешность практически такая же, но в душе не находят отклик те чувства, что Ихиро испытывала, будучи в детском теле.

— Знаешь, кто это? — спрашивает Учитель.

— Н-нет, — мотает головой Ихиро.

Учитель или делает вид что верит, или в самом деле не догадывается о том, что Ихиро не впервые видит эту женщину.

— Какие предположения? Присмотрись, может, вспомнишь.

Ихиро кусает губы, гадая, как ей лучше ответить. И, наконец, подает голос:

— Одна из ваших будущих Ному?

Учитель устало выдыхает:

— Тепло, тепло. Но не совсем. Больше ничего не приходит на ум?

Ихиро мотает головой, боясь сказать, кто же это на самом деле. Словно верный ответ убьет ее на месте.

— Твоя и Изуку мама, — произносит Учитель. — К сожалению, она мертва. Хочешь вернуть ее к жизни?

— Хочу... — против своей воли, подчинившись внутреннему порыву отвечает Ихиро.

«Но как?» — не понимает она.

— И именно для этого мне нужен был Изуку.

— Изуку?.. — эхом повторяет Ихиро и удивленно смотрит на Учителя.

— Что ж, расскажу тебе так, чтобы стало понятно. Я пытался с помощью тебя вернуть Инко к жизни. Но она... — Учитель задерживает взгляд на женщине. — Отвергла тебя. Даже после смерти не принимаешь ее, — словно обращаясь к ней, говорит он. И добавляет чуть громче: — Так что поэтому мне и нужен был Изуку.

Ихиро смутно помнит, что три года назад, после того, как Учитель на совсем забрал ее из детского дома, то ставил на ней не то опыт, не то исследование. И был в итоге очень недоволен «результатом».

— Но как?.. — не понимает Ихиро.

Учитель поворачивает к ней голову, но не удостаивает ответом. Вместо этого переводит тему:

— Мне нужно будет много чего сделать, чтобы воплотить в жизнь задуманное. Но кое-что меня беспокоит. Тот герой. А что, если ты ошиблась и он выжил, а? — его глаз не видно, но Ихиро отчетливо ощущает, как Учитель прожигает ее взглядом.

— Но там были серьезные раны и... — лепечет Ихиро, оправдываясь.

— Самые бесполезные люди бывают живучее по-настоящему полезных, — он поворачивается к аппарату и даже чуть приподнимает голову, словно смотрит на женщину. — Проверь, правда ли он мертв. А если нет, то доделай начатое. Поняла?

Ихиро кивает несколько раз, с одной стороны радуясь, что даже если Кацуки и жив, он будет без Изуку. И значит, можно не сдерживаться и убить его, не боясь задеть Изуку.

«Но ведь братик так и не узнает, что это не он убил его...»

— Да, Учитель.

— Вот и хорошо.

Ихиро еще раз кивает и пятится к двери, думая, что ей уже можно идти. Но тут слышит голос Учителя:

— Кстати, если хочешь пообщаться с Изуку, то общайся. Больше не выпадет такая возможность.

— Почему? — опешив, спрашивает Ихиро.

— Потому что Изуку уже не будет.

Ихиро застывает, даже приоткрыв рот. Как это — «не будет»? Она ощущает дрожь в коленях, из-за которой ноги практически подгибаются. Значит, Изуку умрет? Ее охватывает страх, а в душе становится нестерпимо больно — незнакомые чувства сжимают ее плотным кольцом.

Она судорожно пытается открыть рот, чтобы пробормотать еще что-нибудь. Но тело, скованное шоком, не дает даже пальцем пошевелить. Между аппаратами мелькает светлая фигура, и появляется Дарума, привлеченный звуками голосов.

— А, вы здесь, господин. Когда начнем приготовления?

— Сегодня, — отвечает Учитель, словно забыв про присутствие Ихиро, что неподвижно стоит в паре шагов от двери. — Сколько это займет времени?

— По моим расчетам подготовка займет около недели. Сам процесс — месяц. Если все пройдет так, как было задумано.

— Замечательно, — говорит Учитель. Но вдруг напрягается и оборачивается. Ихиро вздрагивает всем телом и вжимается в дверь. Шок еще не отпустил ее, но теперь к нему примешивается страх, вызванный голосом Учителя. В нем звенит металл:

— Ты все еще здесь? Разберись побыстрее с тем, с чем я тебе сказал.

Ихиро кивает, издав сдавленное мычание, и исчезает за дверью. Она прижимает ладонь к губам, чувствуя, как бешено стучит в груди сердце.

— Братик... умрет... Нет, я не хочу!. — бормочет Ихиро, уставившись прямо перед собой застывшим, словно остекленевшим взглядом.

***

— Эри пока останется с нами! — заявляет утром Мицуки.

Эри, тыча палочками в тарелку, поднимает на нее взгляд. Масару собирается на работу, а Мицуки остается дома, чтобы присматривать за девочкой и позже навестить сына в больнице. Из разговоров Эри узнала, что их сын находится в больнице и с ним случилось что-то серьёзное. Она мысленно надеется, что с ним все будет хорошо. Эри в душе искренне благодарна этим людям, что Мицуки и Масару кормят ее и дают крышу над головой. Ей постелили в гостиной, хотя Масару сначала предложил, чтобы она пожила пока в комнате сына. Но Мицуки была против.

— Что же это мы, выгоним мелкого из собственной комнаты? У нас не так уж и мало места в квартире, найдем, куда пристроить Эри.

Масару поправляет воротник и поворачивается к Мицуки.

— Но все равно когда-нибудь придется сходить в полицию. У нас же нет никаких документов Эри. А без этого ни в детский сад, ни потом в школу не отдашь...

— И то верно, — кивает, вздохнув Мицуки. — Тебе же шесть, да? — обращается она к Эри. — Скоро в школу надо будет идти...

— Не хочу в школу... — поджимает губы Эри.

— Почему это?

— Я не знаю, что это такое, — честно отвечает Эри, чуть помолчав.

Мицуки замирает в тишине, а потом фыркает, словно сдерживая смех. Потом качает головой.

— Да уж... Так, ты на работу идешь? — резко спрашивает она Масару. — Давай-давай резче, а то опоздаешь.

Масару кивает и быстро накидывает на себя пальто, обуваясь. А потом выходит, за ним Мицуки закрывает дверь.

— А ты давай быстренько доедай и сходишь со мной в магазин. Купим продукты. Не оставлять же тебя одну.

Эри быстро запихивает в себя остатки еды и кивает. Потом они собираются и идут в супермаркет, набирая в тележку разные штуки в ярких упаковках. Эри во все глаза смотрит на них. А потом удивленно ойкает, когда Мицуки поднимает девочку и сажает ее в тележку. Затаив дыхание, Эри сжимает пальцами металлическую сетку и вертит головой туда-сюда, стараясь ничего не пропустить.

Вернувшись домой, Мицуки раскладывает покупки и заставляет Эри примерить домашний костюм, который купила в том же супермаркете. Придирчиво осмотрев девочку, она остается довольна. А потом помогает открыть упаковку с новенькой куклой, которую выбрала специально для Эри.

— Посиди тут поиграй, хорошо? — говорит она девочке. — Я пока на кухне повожусь.

Эри кивает, почти не слушая ее — она вертит в руках новую куклу, такую красивую, что не возможно и глаз отвести. Улыбается, поднимая ей то одну, то другую руку.

— Как бы тебя назвать?.. — задумывается она. — Ладно, потом придумаю. Может, тетя Мицуки поможет. А давай я тебе покажу твой новый дом! Это же и твой дом, да, раз мы здесь живем... Пошли!

Эри встает на ноги и принимается обходить гостиную по периметру. Сама с интересом разглядывает то, на что поначалу не обратила внимание.

— Смотри, тут диван. Я на нем сплю. Он мягкий, мягче чем футон! Так, это окно... Видишь, как тут много цветов! Тетя Мицуки их поливает каждый день, да... А это телевизор, но я его еще не включала и ничего не смотрела... Но знаю, что он показывает мультики, я у Яги-сана смотрела их. Так, а тут что такое наверху?..

Она приподнимается на цыпочках, не забывая и кукла показать, что находится на полках над телевизором. Ей плохо видно из-за низкого роста, и Эри решает отойти назад. На полках стоят фотографий, но, отойдя подальше, ей становится трудно их рассмотреть. Поэтому Эри быстро теряет к ним интерес и продолжает показывать кукле, что находится в гостиной. Она широко улыбается и иногда даже смеется. Мицуки, услышав ее смех, заглядывает в гостиную. И, прислонившись к углу боком, скрещивает руки на груди и тоже улыбается, но немного грустной улыбкой.

***

Когда с работы возвращается Масару, Мицуки оставляет Эри на него, а сама быстро собирается в больницу. Складывает в пакет фрукты и сладости, хотя знает, что, возможно, на следующий день заберет их обратно. Кацуки так и не пришел в себя. Но надежда не покидает Мицуки, и она спешит в больницу.

В палате как всегда тихо, лишь в углу шумит увлажнитель воздуха, да издает писк аппарат, отсчитывающий ровный пульс ее сына. Мицуки садится на стул рядом с койкой берет теплую руку Кацуки, поглаживая ее. На пальцах шрамы и ссадины, но не такие страшные, что скрываются под больничной одеждой на груди. Мицуки вздыхает и тянется рукой к его голове, убрав со лба волосы.

— Не надоело тебе быть без сознания, а? — спрашивает Мицуки так, словно Кацуки вот-вот откроет глаза и ответит ей после недолгого сна. — Давай-ка быстрее приходи в себя и возвращайся домой. В тот день, когда тебя привезли сюда — нет, уже, получается, на следующий день — я нашла у нас под дверью девочку. Кажется, ее бросили. Что ж за горе-родители такие, даже ответственность не могут взять на себя!

Она цокает языком.

— Пока она живет с нами. Возможно, это был какой-то знак свыше, а? Нет, я в такую дрянь не верю, но иногда кажется, что все может быть. И пока что мы с твоим отцом понятия не имеем, что с ней делать. Девочка хорошая, но если сообщим об этом в полицию, ее точно в детский дом отдадут. Прямо как Изуку три года назад... Нет, я не верю, что он связался со злодеями, хотя и по новостям про него давным-давно говорили, и Всемогущий тоже. Нет, ей точно было бы там плохо. Но я надеюсь, что ее родители — не последние сволочи и вернутся за ней. Да только что это за родители такие, что оставляют ребенка без присмотра под чужой дверью.

Она замолкает, а потом, втянув носом воздух, продолжает. Но переводит тему:

— Вот ты мечтал стать героем — да и до сих пор мечтаешь, я уверена, но почему-то хочешь бросить это. Но видишь, чем все заканчивается? Я хочу, чтобы ты был счастлив, и работа героя делала тебя счастливым. Но стоит ли так рисковать? Ведь ты мог умереть...

Мицуки запрокидывает голову и часто-часто моргая, не давая слезам скатится по щекам. Когда влага подсыхает, она опускает взгляд на безмятежное, но чуть бледное лицо Кацуки.

— Тот, кто вызвал скорую — твой спаситель. Не знаю уж, кто это был, но если узнаю, то до конца жизни буду благодарна. Но кроме скорой приехали и герои с полицией за преступниками. Их вызвал старичок, что жил недалеко от того места, где тебя нашли. Сказал, что когда увидел тебя, то вспомнил, как ты его спас однажды... Какой же ты у меня молодец, — улыбается Мицуки. — Так что давай приходи в себя поскорее.

Погладив Кацуки по волосам, Мицуки встает. Раскладывает на столе принесенные гостинцы. Поправляет одеяло и кладет руку, что гладила все это время, поверх ткани. Бросив долгий взгляд на Кацуки, Мицуки выходит из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

За окном алеет закат, багряные лучи окрашивают в теплые цвета бледную кожу Кацуки. А потом в палате темнеет, лишь горит экран аппарата. На улице зажигаются редкие огни. Кончики пальцев вдруг вздрагивают, а потом сжимают край одеяла. Ресницы трепещут, веки силятся подняться, но это удается не сразу. В темноте ярко выделяются белки открытых глаз, что устремлены вверх. Кацуки некоторое время смотрит на потолок прямо перед собой, почти не моргая. А потом медленно, как скрипят заржавевшие петли двери, поворачивает голову налево. Зрение привыкает к темноте, и ему удается выловить очертания принесенных фруктов, а потом и части палаты. На посеревших губах мелькает слабая улыбка.

— Черт, а ведь в больнице я бываю чаще, чем дома... — шелестит Кацуки еле слышно.

Больше он не закрывает глаз и не засыпает до самого утра, пока не приходит медсестра проверить его состояние. Увидев, что Кацуки очнулся, она от удивления и неожиданности вскрикивает. Но берет себя в руки и выбегает из палаты, чтобы позвать врача.