Глава 23. Медное кольцо
Я сидела на ржавой балке, закутавшись в Валеркину куртку, и чувствовала себя невидимкой. Не той, что прячется, а той, что может раствориться в этом вечернем воздухе, в стрекотании кузнечиков где-то внизу, в прохладе, идущей от бетонных развалин. Здесь, на краю города, не было ни войн, ни группировок, ни вечного страха. Были только мы, торт с ватными розами и бутылка самого дешёвого шампанского.
— Никогда не думала, что день рождения можно отмечать с видом на развалины, — сказала я, и голос прозвучал так тихо, что его едва не заглушил ветер.
— Зато никто не помешает, — буркнул он, и хлопок пробки отозвался эхом в пустоте стройки.
Когда он протянул мне стаканчик с пенящейся жидкостью, наши пальцы соприкоснулись. Всего на секунду. Но даже через холод стекла я почувствовала тепло его руки.
— С двадцатью. Чтобы жизнь малиной не казалась. У нас она, как погляжу, больше на полынную настойку смахивает.
Я улыбнулась.
— Знаешь, полынь — она горькая, но полезная. От многих болезней лечит. Может, и наша жизнь такая... горькая, но зато настоящая.
Мы пили молча. Я смотрела, как он ест торт, морщась от приторного крема, но доедая каждый кусочек. Этот человек, способный сломать руку одним движением, сейчас сидел рядом, жмурясь от сладкого, как мальчишка. И в этом было что-то невероятно трогательное.
— Розы, конечно, у кондитера кривоваты, — заметила я. — Зато попробуй, бисквит воздушный. Настоящая редкость в наше время.
Он что-то пробормотал про вату с сахаром, но я видела, что ему нравится. Нравилась эта нелепая, неуместная нормальность.
Потом шампанское закончилось. Он взял бутылку, разглядывая её, будто видел впервые. Его взгляд упал на проволоку, стягивавшую горлышко.
— Что ты делаешь? — не удержалась я. — Хочешь, чтобы нас ночные сторожа приняли за мародёров? Собираешь цветной металл?
Он не ответил. А я замерла, наблюдая, как его сильные, иссечённые мелкими шрамами пальцы берутся за хрупкую проволоку. Он работал молча, сосредоточенно, с какой-то незнакомой ему самому нежностью. Металл послушно скручивался, образуя неровную, но прочную спираль. И в этом простом действии было столько... заботы. Больше, чем в любых словах.
— Смотри-ка, — прошептала я. — Из мусора настоящее искусство делаешь. Настоящий ювелир из Универсама.
Он протянул мне получившееся кольцо. Медное, ещё тёплое от его рук, шершавое.
— Держи. Подарок. Небось, ждала золото с бриллиантами.
Я взяла его. Оно было невесомым и в то же время невероятно весомым.
— Знаешь, медь полезная для кожи, — сказала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — И смотри, какая патина со временем появится... Живое оно, не мёртвое золото. Спасибо, Валер. Это... самое настоящее, что у меня есть.
Он приказал мне надеть его. Голос его был грубым, но взгляд... Взгляд был таким уязвимым. Он говорил о защите, о «законности», о том, чтобы я его слушалась. А я слышала между строк совсем другое. Слышала его страх меня потерять. Его неумелую, неловкую попытку привязать меня к себе единственным способом, который он знал.
— По-моему, это самая романтичная речь, которую я когда-либо слышала, — сказала я, и голос дрогнул. — Согласна. Только с условием: если уж мы играем по-взрослому, то и ты меня слушаться обязан. Иногда. Например, когда я говорю, что пора уже старую проводку в квартире поменять, а то спалимся мы раньше, чем «Разъезд» до нас доберётся.
Я надела кольцо. Оно будто прикипело к пальцу, став его частью.
— Да, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. — Стоит.
Он кивнул, и в уголках его глаз я увидела те самые лучики, ради которых стоило жить.
Мы сидели так ещё долго, пока звёзды не зажглись в полную силу. Я смотрела на своё медное кольцо, на его неровные витки, и думала, что это прекрасней любого бриллианта. Потому что его сделал он. Потому что оно было таким же, как наша жизнь — грубым, неидеальным, но настоящим. И моим.