Глава 11. Искры и уязвимость
Вечер в квартире Туркина наступал медленно, окрашивая стены в сизые сумерки. Амелия расставляла на полке в серванте свои скудные пожитки — гребень, запасной платок, пару книг. Туркин сидел за столом, разбирая и смазывая свой свинцовый ключ-трубу. Тишина между ними была не напряженной, но насыщенной невысказанным.
Он отложил трубу, взгляд его упал на ее тонкую спину, сгорбленную над сервантом.
— Устроилась? — спросил он, и в голосе прозвучала не привычная грубоватость, а усталая забота.
Амелия кивнула, не оборачиваясь.
— Да, спасибо. Места хватит.
Она сделала неловкое движение, и ее гребень со звонком упал на пол. Она резко нагнулась поднять его, и это движение, полное нервозности, вдруг вывело его из себя. Возможно, сработала накопленная усталость от раны, от постоянной опасности, от ответственности за нее.
— Расслабься ты, — сказал он, и голос его снова стал жестким, будто он поймал себя на слабости. — Не на минном поле. Никто тебя тут грызть не будет.
Амелия выпрямилась, сжимая гребень в руке так, что костяшки побелели.
— А с какой стати ты стал бы меня грызть? — в ее голосе зазвенел лед. — Я что, зря тут живу? Мешаю?
— Да при чем тут это! — он с силой отодвинул стул и встал. — Хожу тут перед тобой на цыпочках, полку тебе освободил, а ты... как на иголках! Словно тебя ветром качает!
— Может, потому что ветер и вправду не слабый! — парировала она, поворачиваясь к нему. Глаза ее горели. — Вчера человека убили! Марат в больнице! А мы тут... тут чай пьем и полки протираем! И ты хочешь, чтобы я улыбалась и благодарила за гостеприимство?!
— А что прикажешь делать, а? — он шагнул к ней, и его перевязанная голова в сумерках казалась зловещей. — Рыдать? Или может, тебе опять мстить охота? Толика мало? Может, весь город перерезать, чтобы ты успокоилась, Миля?!
Он кричал, не думая, выплескивая накопленное раздражение. И это случайно сорвавшееся слово повисло в воздухе, мгновенно сменив гнев на ошеломление.
Амелия отшатнулась, будто ее ударили.
— Что?.. — прошептала она.
Туркин смущенно сглотнул, отводя взгляд.
— Ничего. Вырвалось.
— Нет... Ты назвал меня Милей.
— Ну и что? — он попытался вернуть себе грубоватость, но получилось неискренне. — Имя у тебя длинное, вот и все.
Слезы, которых она так яростно сдерживала, выступили на глазах и покатились по щекам молча, против ее воли. Она не рыдала, просто стояла и смотрела на него, а по лицу текли мокрые дорожки.
Увидев эти слезы, Туркин совсем растерялся. Его ярость испарилась, оставив лишь растерянность.
— Эй... — его голос стал тише. — Что это ты? Я же не хотел...
— Так меня только мама называла, — перебила она, смахивая слезы тыльной стороной ладони с таким ожесточением, будто хотела стереть с лица и саму память. — Больше никто. И ты не имеешь права!
Они стояли друг напротив друга в почти полной темноте. Он — огромный и вдруг неуклюжий, пойманный на том, что задел что-то самое сокровенное. Она — хрупкая, плачущая от одной случайно сорвавшейся ласковой ноты в его грубом голосе.
Он не нашелся ничего лучше, как пробормотать:
— Ладно... Забудь. Больше не буду.
— Нет! — выдохнула она, и в этом слове была не злость, а отчаянная, болезненная правда. — Не называй меня так. Потому что потом... потом я могу привыкнуть.
И в этой фразе оба поняли больше, чем было сказано. Привыкнуть к нему. К его защите. К его суровой, неловкой заботе. А это в их мире было страшнее любой опасности.
Туркин молча кивнул, сжав кулаки. Он понял. Приказ был принят.
— Хорошо, Амелия, — сказал он официально, отходя назад, восстанавливая дистанцию. — Кончай реветь. Иди спать.
Он развернулся и ушел в комнату, оставив ее одну на кухне с влажным лицом и щемящей болью в груди, которая была куда страшнее, чем боль от любой раны.