Глава 9. Утро после
Амелия проснулась от того, что кто-то смотрел на нее. Сквозь сон она почувствовала этот тяжелый, изучающий взгляд. Она медленно открыла глаза.
В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Туркин. Он был бледнее обычного, огромный белый бинт на голове делал его похожим на раненого пирата. В руке он держал два алюминиевых стаканчика с дымящимся чаем.
— Встала, — констатировал он, его голос был хриплым от сна. — Чай, бери.
Она села на кровати, поправила смятое платье. Свет раннего утра заливал комнату, делая ее еще более простой и неуютной. И в то же время — своим.
Он протянул ей стаканчик и остался стоять, наблюдая, как она осторожно делает первый глоток. Горячая жидкость обожгла губы, но согрела изнутри.
— Как голова? — тихо спросила она.
— Живая, — буркнул он, потирая висок. — Трещит, будто там дятел завелся. Но живая. Спасибо.
В этом «спасибо» был новый оттенок. Не формальность, а глубокая, мужская признательность. Она спасла его вчера. Не дала Толику добить.
— Марат? — спросила Амелия, вспомнив.
— Звонил Зима. У парня температура, но врачи говорят, что все под контролем. Наташа свою работу знает. Вова с ним.
Он отпил из своего стаканчика и поморщился.
— Черт, сахару забыл.
Амелия не удержалась и улыбнулась. Картина была сюрреалистичной: грозный Туркин, с головой, перевязанной из-за удара монтировкой, озабоченно ищет сахар для утреннего чая.
— В серванте, наверное, посмотри, — сказала она машинально.
Он посмотрел на нее с легким удивлением, но открыл сервант и действительно нашел заветную склянку. Насыпал в оба стаканчика.
— Как узнала?
— Не знаю. Угадала.
Они допили чай в молчании, но оно уже не было неловким. Оно было обжитым, как эта комната.
— Сегодня надо будет вернуться в штаб, — нарушил тишину Туркин. — Разобраться с последствиями. «Теплоконтроль» и «Чайники» без головы, но их братва еще шуметь будет.
Амелия кивнула. Мысль о возвращении в ту реальность, где пахнет кровью и страхом, вызывала тошноту. Но это была ее реальность теперь.
— Я готова, — сказала она.
Он внимательно посмотрел на нее, оценивая.
— Знаю.
Встал и потянулся, и она услышала, как хрустят его позвонки.
— Ладно, цаца... Амелия. Собирайся. Надо заскочить в больницу, потом по делам.
Пока она приводила себя в порядок в ванной, он ходил по комнате, собирая разбросанные вещи. И вдруг остановился посреди комнаты.
— Слушай, — сказал он, не глядя на нее. — Если хочешь... можешь тут остаться. Напостоянку. В штабе... не место для девки. А тут... стены хоть свои.
Амелия замерла с мокрым полотенцем в руках. Это было больше, чем предложение крыши над головой. Это было признание. Приглашение в его личное пространство, в его единственное убежище.
Она вышла из ванной и посмотрела ему прямо в глаза.
— Хочу.
Больше ничего не нужно было говорить. Он кивнул, коротко и деловито, но уголки его глаз чуть смягчились.
Через полчаса они вышли на улицу. Утро было по-весеннему ясным. Туркин шел чуть впереди, его тень накрывала ее, как щит. Прохожие пугливо шарахались от его перевязанной головы и мрачного вида.
Амелия шла за ним, глядя на его спину. Она думала не о Толике, не о мести, не о крови. Она думала о склянке с сахаром в серванте и о том, что у нее теперь есть место, которое можно назвать домом. И человек, который этот дом ей предложил.
Война не закончилась. Она знала, что впереди еще много крови и боли. Но впервые за долгие годы она шла навстречу этой войне не с пустотой внутри, а с тихим, твердым чувством — она больше не одна. И это было сильнее любого страха.